Глава 31

«Бойтесь своих желаний, они имеют свойство сбываться».

Эта фраза, прочитанная в одной из книг, надолго засела у меня в голове. Всегда пыталась найти в этих словах глубокий смысл, но он ускользал, затопленный юношеским максимализмом и прагматизмом общества потребления.

Моё заветное желание вот-вот должно было исполниться, а я не испытывала от этого никакой радости.

Мне удалось уязвить Мэм Ходжес. Воткнуть ей в глотку собственное самомнение и станцевать джигу на её умении крутить чужими судьбами. Всё шло хорошо до того момента, как она выплюнула в меня этой фразой про моего отца и последовавшим за ней рассказом.

По горячности и эмоциональности он далёк от того, чем обычно впечатляют зрителей на шоу Опры. Однако за него Мэм точно подарили бы новую кровать или массажный столик.

И всё же, при всей своей болезненной иронии, в какой-то момент я поймала себя на мысли, что сочувствую этой женщине.

— Мой четвёртый ребёнок оказался мертворождённым. Преждевременная отслойка плаценты. В пятнадцати процентах случаев погибает плод, в тридцати — мать. Мне повезло, моей девочке — нет.

Сказать, что эти слова привели меня в шок, значит, ничего не сказать. Я-то приготовилась услышать историю о гипертрофированной материнской ревности, а здесь речь шла о настоящей трагедии. Только гигантский временной пласт мог повлиять на эмоции Мэм, вернее, на их полное отсутствие при рассказе. Годы, десятилетия запертой внутри боли, и как бы плохо я не относилась к этой женщине, она не могла не вызвать во мне сочувствия.

— Через неделю после неудачных родов Освальд принёс Зака. Ему на тот момент исполнился месяц, но вряд ли кто сомневался в их родстве — уж очень он походил на моего мужа. Этот был ребёнок его любовницы, для которой деньги оказались важнее собственного сына.

Мэм прервалась. Её взгляд устремился вдаль. Она словно погрузилась в события тех дней, и я молчала вместе с ней, снисходительно её не торопя.

В тишине кабинета стало хорошо слышно, что происходит снаружи. Там была другая жизнь, отличная от замершей в этом наполненном тенями кабинете. Смех, приглушённые голоса, музыка. Кажется, «За морем», Бобби Даррена. «Никаких больше плаваний. Так долго плавать. Пака-пока, плавание».

Не для Мэм.

Она заговорила так тихо, что я еле разбирала слова.

— Мальчика я приняла. И мужа простила. Мы даже сделали ещё одну попытку родить дочь, но на свет появился Альберт. Можешь мне не верить, но за все годы я ни разу не попрекнула мужа изменой. Думаешь, это был единичный случай? — Она перевела на меня прозрачный взгляд, до странности сухой. — Мне было известно обо всех его похождениях и до и после. Никто бы не осудил, если бы я возненавидела навязанного мне ребёнка. Но я этого не сделала. Я была хорошей матерью. Я была для Закари хорошей матерью, — повторила она, упрямо поджав губы.

А я молчала, вжившись в роль священника за ширмой.

Неожиданно Мэм поднялась. Не встала, а именно поднялась со своего места: медленно, цепляясь тонкими, обтянутыми кожей пальцами за край стола. Я замерла, с невесть откуда взявшимся волнением следя, как она выходит из-за него, опираясь на трость с серебряным набалдашником.

Ей восемьдесят пять, напомнила я себе.

При ходьбе Мэм немного сутулилась, слегка припадая на правую ногу. Два шага к окну, и вот она уже перед стеклянным столиком с разнообразным набором напитков в хрустальных графинах.

Открыв один из них, Мэм плеснула в стакан неразбавленный виски и, не удосужившись вернуть назад пробку, выпила его одним долгим глотком.

Её же восемьдесят пять!

Опять всплыла ассоциация со Cкарлетт О’Хара. Возможно, она так же глушила виски: элегантно и не поморщившись.

Мэм повернулась ко мне и теперь стояла прямо. На трость не опиралась, словно она была ненужным аксессуаром, вроде броши или заколки для волос.

Не из-за уважения, а из-за нежелания чувствовать её превосходство, я тоже встала. Мы оказались одного роста, при том, что я была на каблуках.

— Твой отец оказался единственным сыном, который меня покинул. Освальд поддержал его желание изучить бизнес с нуля. Мне эта идея не нравилась, но я не чувствовала за собой права вмешиваться. Для Закари я сделала больше, чем для своих собственных сыновей: позволила жить своей жизнью. Он отплатил мне тем, что не удосужился даже сообщить, что женился на твоей матери. В тот единственный раз, когда я видела их вместе, она как раз была беременна тобой. И, да — это была не та девушка, которую я мечтала видеть возле одного из своих сыновей. Не я, а Зак поставил мне ультиматум: либо мы принимаем её, либо навсегда теряем его. О выборе моём ты знаешь. А потом он погиб, и всё это стало неважным.

— Значит, его нет на фотографиях в той комнате… — я сделала многозначительную паузу.

— Это дурной тон — подсказывать другим, как выражать свои мысли. Тем самым ты уничижаешь умственные способности собеседника.

Кто бы говори об уничижении! Но вслух я этого почему-то не сказала.

— Да, Джессика. Всё, что связано с Закари, не приносит мне приятных воспоминаний. Не так уж и долго мне осталось, чтобы позволить себе растворяться в отрицательных эмоциях.

— И всё же ты послала за Джули.

— Это мера вынужденная.

— Да, помню: тот недалёкий из ваших конкурентов. Ну а как же наследство Дрейтонов? Или ты в какой-то момент тоже объявишь её недееспособной?

Излом бровей на лице старой женщины стал более заметным. Мне снова удалось её удивить.

— В этом нет необходимости. Если тебе известно об этом, значит, знаешь и то, что у меня подрастают две правнучки. В случае оспаривания наследства достаточно провести генетическую экспертизу, чтобы доказать, что в вас нет ни унции моей крови.

— Пожалуй, мне стоит настоять на ней прямо сейчас. Только один вопрос: зная, что Зак тебе не сын, зачем тебе понадобилась я? Зачем забрала меня у матери?

— Ты меня не услышала. — Мэм разочаровано покачала головой. — Всё же я была ему матерью тридцать лет.

Теперь пришла очередь качать головой мне. Только не с разочарованием, а удовлетворением.

— Хочешь, подскажу, как ею оставаться и дальше? Сделай для нас с Джули то же, что однажды сделала для него. Забудь о нас. Закрой эту дверь и больше никогда не открывай. Ходжесов не было в наших жизнях двадцать лет, пусть так остаётся и впредь.

Медленной, уже больше похожей на старческую, походкой Мэм направилась к столу. Тяжело опустившись в кресло, она поставила трость в специальную выемку и, сев прямо, сложила перед собой руки.

— Уходи, — произнесла она глухо.

Честно говоря, я бы с большим удовольствием так и сделала, но что-то меня удерживало. От ненависти почти ничего не осталось, от желания понять мотивы — тоже. С этой пожилой женщиной меня ничего не роднило. И всё же какая-то связь была, незримо присутствовала в воздухе.

Поддавшись внезапному порыву, я открыла сумочку и достала свой бумажник. В одном из отделений хранилась старая фотография, моя любимая, где мы с Джули сидим на лодочном причале, свесив не очень чистые босые ноги. Мне четырнадцать, сестре четыре. Наши носы сгорели на солнце и красные, как надетые на нас одинаковые футболки с логотипом закусочной Люка из сериала «Девочки Гилмор».

Это было хорошее лето. Одно из множества, которые мы провели на заливе в загородном коттедже Престонов.

Мы были счастливы тогда.

Мы счастливы сейчас.

И если Мэм нужно было искупление, то вот оно.

Я подошла к столу и положила перед ней этот снимок.

— Не верю, что у тебя не осталось ни одной фотографии нашего отца. Но если даже и так, пусть у тебя будет эта. Это наш с сестрой подарок на твой юбилей, бабушка.

Мэм потянулась к середине стола за футляром с очками, а я больше не стала медлить.

Всё, что нужно, я сделала. Это не моя война и не мои призраки. Не думаю, что когда-нибудь ещё услышу о семье Ходжес, и абсолютная тишина, под которую я уходила из кабинета Мэм, лишь укрепила меня в этом мнении.