Глава 12. Волк, коза и капуста

После слов «посиди в машине, я разберусь», Алекс невозмутимо возвращает шампанское в подстаканник и выходит на улицу.

Разрешаю себе зажмуриться от страха. Меня раньше даже для проверки документов не останавливали, а тут — за превышение скорости. Ощущаю себя самой настоящей преступницей, в отличие от утренних событий, вполне заслуженно.

Фантазия в красках рисует Волкова с заведёнными за спину руками, окружённого вооружёнными сотрудниками дорожной полиции. Отставшие во время нашей гонки проблемы, настигают меня, обрушиваясь все разом. Давят своим весом, словно многотонный айсберг. Становится тяжело дышать.

Открыв глаза, осторожно смотрю в боковое зеркало. Вопреки ожиданиям, за окном нет ни борьбы, ни суматохи. В красно-синих отсветах проблесковых маячков трое мужчин просто разговаривают о чём-то. Алекс, облокотившись о заднюю дверцу полицейского автомобиля, курит очередную сигарету. Значит, не всё так плохо? Но до его возвращения нервное напряжение отказывается отпускать мышцы, натянувшиеся канатными стропами.

И когда Волков снова оказывается на пассажирском, я всё ещё взволнованно обнимаю себя за плечи. Жду, что он отчитает меня, или пожалуется, но Алекс произносит:

— В городе холоднее. — Ёжась, крутит колёсико выбора температуры и настраивает обогрев.

Поворачиваюсь к нему, ожидая каких-то объяснений, но он произносит:

— Поехали.

Послушно переключаю рычаг управления с Р на D, но, не удержавшись, спрашиваю:

— Тебя оштрафовали?

— За что меня штрафовать? Я же на пассажирском, — усмехается спутник.

Ответ приводит меня в некоторое замешательство:

— А меня? Я-то на водительском.

— Ты и так достаточно натерпелась сегодня. Или тебе хотелось ещё адреналинчика хапнуть? — Алекс снова отпивает шампанского. — Но без меня этот фокус всё же лучше не повторять.

И без его советов я уже неукоснительно соблюдаю скоростной режим. Мы добрались до Зари[9] — сто́ит быть внимательней.

— Ты с ними знаком? — догадываюсь я, наконец.

— Ага, — сдаётся Алекс. — Одного из них в прошлом месяце по взятке допрашивал.

— А если бы был не знаком?

— Придумал бы что-нибудь, — беспечно отзывается он, разглядывая огни ночного Владивостока за окном.

А я думаю о другом: мы вдвоём, на одной машине. Если я его отвезу — нужно будет само́й возвращаться на такси. Если поеду домой и останусь — Алекс сам за руль не сядет. Может, он и был достаточно трезв на момент нашего отъезда из Биргартена, но по пути почти допил шампанское. Как в детской задачке про волка, козу и капусту. У Алекса даже фамилия подходящая. Делюсь с ним собственными размышлениями, интересуясь, какое решение этой загадки ему по душе.

— Я могу остаться у тебя, — предлагает Волков. — Тебе с утра всё равно тоже в отдел на допрос. Или ты против?

— Конечно, я против допроса, но вряд ли моё мнение в этом вопросе что-то решает. А чтобы ты остался — за. Правда, в комнате для гостей до сих пор бардак после обыска, но в гостиной, если ты помнишь, есть диван.

Мне нравится его решение. Оставаться одной не хочется. Снова будут лезть в головку картинки окровавленного Сахаровского трупа и мысли о том, как я докатилась до обвинений в убийстве. Поэтому киваю и сворачиваю в сторону своего дома. "Краун" легко поднимается в сопку и, подъехав к воротам, я паркую его у обочины.

— Во двор заехать не получится — пульт остался в "Гелендвагене", — извиняющимся тоном объясняю я и глушу мотор.

Забираю с заднего сиденья сумочку. Жду, пока Алекс откроет дверцу и снова накинет на мои плечи пиджак. Не столько для тепла, сколько для ощущения защищённости. Поставив машину на сигнализацию, мы, не торопясь, направляемся к калитке. Алекс со смешком салютует полупустой бутылкой шампанского тёмно-синей "Тойоте", стоя́щей на прежнем месте, но понять, видит ли его кто-то за тонированным стеклом, невозможно.

— Идём уже, — тоже усмехаюсь я и тяну его за локоть. — Не мешай людям работать.

Пока мы беззаботно шагаем по вымощенной камнем тропинке, спрятавшейся среди садовых фонарей, можно не думать о том, что я впервые после Сахарова сама веду в свой дом мужчину. Не то чтобы совсем постороннего, но кто он мне? Друг? Знакомый? «Посторонний мужик» — как с лёгкой руки окрестила его мама?

— Не хмурься, конфетка, — сунув бутылку подмышку, Лекс подпирает спиной стену, дожидаясь, пока я отыщу в сумочке ключи. — Это я должен переживать, напросившись в гости к подозреваемой в убийстве, но я, как видишь, героически смотрю опасности в лицо.

— Шутка становится несмешной, если повторять её в десятый раз, тебе говорили?

Обнаружив, наконец, ключи, открываю дверь и впускаю Алекса в гостиную. Включаю свет. Дома тихо и чисто. Благоухают пионы на кухонном столе.

— Чай будешь? — решаю я проявить гостеприимство.

Волков бросает на диван спортивную сумку, которую принёс из машины. Осматривается так, словно впервые здесь. Хотя без толпы мрачных правоохранителей гостиная, и правда, выглядит иначе.

— Лучше кофе, — он улыбается и достаёт из сумки аккуратно сложенную рубашку. — Но я запомнил, где кофемашина, и могу сварить сам. Тебе тоже, если хочешь.

— Не нужно, я и так не уверена, что смогу уснуть. А себе вари, конечно.

Поняв, что на кухне Алекс, благодаря обыску, разберётся и без меня, забираю рубашку и поднимаюсь по лестнице на мансарду. Как и предупреждала Милана, там бардак: разворошённые книги и документы, грубо брошены на пол; канцелярия неаккуратно вывалена из ящиков; зачем-то сняты со стен картины. Если бы я выбирала, где наводить порядок в первую очередь — начала бы именно с этих комнат. Когда-то кабинет и библиотека казались самыми уютными уголками дома, а сейчас выглядят так, будто кто-то грубо и цинично вырвал из этого места сердце и прежним оно уже никогда не будет.

Хочется сесть в кресло и расплакаться, но вместо этого сжимаю кулаки. Я должна держаться, нельзя позволить себе расклеиться, иначе потом слишком сложно будет снова собрать себя воедино. Иллюзия нормальности — лучший выход в моей ситуации, хоть и дрожит до сих пор от всё внутри от пережитого стресса. Обещаю себе, что завтра, освободившись, сама приведу кабинет и библиотеку в прежний уютный вид.

А сейчас стараясь не обращать внимания на царящий вокруг беспорядок, вешаю рубашку Алекса в паровой шкаф. Забираю из гостевой простынь, подушку и одеяло. Спускаюсь в гостиную, где уже пахнет свежесваренным кофе.

— Я налил тебе чаю, — Алекс приглашает меня к столу и, бросив постельное бельё на диван, я устраиваюсь напротив.

Благодарю кивком. Чай горячий и крепкий, но абсолютно не сладкий. Тянусь к сахарнице, но Алекс отодвигает её дальше.

— Ты снова запланировала обморок, конфетка?

Ах вот, значит, почему я — «конфетка». От осознания того, что я не сразу раскусила очередной саркастический выпад в мой адрес, мрачнею:

— Мы, вообще-то, в моём доме находимся, тебя это не смущает?

— Абсолютно. А тебя не смущает то, что в твоём состоянии следовало бы обратиться к врачу?

Фыркаю и, взяв кружку с несладким чаем, выхожу на террасу внутреннего дворика. Заворачиваюсь в плед и с ногами забираюсь в ротанговое кресло. В траве поют свои песни сверчки, наверное, им не сказали, что уже осень. Когда я кривлюсь, отпив глоток чая — без сахара он кажется отвратительным, — за спиной хлопает дверь.

Алекс не спешит садиться рядом. Он так и стоит у входа. По характерному чирканью зажигалки без труда определяю его занятие. И с удовольствием возвращаю шпильку негромким замечанием:

— Забавно, что заботиться о здоровье меня учит человек, не умеющий часа прожить без сигареты. Ты видел, как сильно лёгкие курильщика отличаются от здоровых?

Помню, как в школе нам наглядно показывали картинки с этими самыми лёгкими. Выглядело впечатляюще, даже очень. Настолько, что тяги к курению я никогда не испытывала. Может, благодаря картинкам, а может, просто благодаря природной послушности и удобности для родителей и окружающих.

— Видел, — сухо отзывается Алекс и невозмутимо добавляет: — На вскрытии. И не собираюсь сохранять свои лёгкие прекрасными для того, чтобы впечатлить ими патологоанатома. Пусть впечатляется от каких-нибудь других частей моего тела.

С грустной усмешкой парирую:

— Так и я не собираюсь никого впечатлять своими проблемами с сахаром.

— Во-первых, ты сегодня уже впечатлила ими весь отдел, конфетка, спасибо — пожалуйста. Во-вторых, это другое. В отличие от курения, диабет затрагивает весь организм целиком.

— Это ты тоже видел?

Оборачиваюсь, засмотревшись на то, как тлеет в его пальцах сигаретный огонёк. То почти гаснет, то разгорается ярче с новой затяжкой. Вместо ответа Алекс кивает. Едва заметно в окружающем полумраке.

— Да уж, тяжёлая у тебя работа. — Встав с кресла, выливаю чай в траву, решив, что допивать его, такой отвратительно-несладкий, всё равно не стану.

Он пожимает плечами и входит в гостиную следом за мной.

— Не то чтобы я жаловался, конфетка. Иногда бывает интересно. Иногда — даже весело.

Я убираю кружки в посудомоечную машину и ухожу умываться. Долго смотрю на своё отражение в зеркале, не веря, что все сегодняшние события произошли именно со мной. Потом снимаю макияж. День выдался слишком насыщенным. Чересчур. Впечатления и эмоции, бо́льшая часть которых не из приятных, плотно набились в сознание, словно в огромный мешок, и спутались там. Теперь их не вытащить по одному, потому что каждое воспоминание потянет за собой ещё и ещё. Поэтому я стараюсь не доставать ни единого. Не думать. Так проще.

Когда выхожу из душа, Алекс обнаруживается на диване. Уперев локти в колени, он опустил на ладони голову. Волков тоже устал сегодня. И какое-то время я почему-то не иду в спальню, а стою и смотрю на него, боясь потревожить. Но он, оказывается, не спит. Поднимает светлую макушку и ерошит ладонью волосы, приводя в беспорядок аккуратную причёску.

— Хочешь, побуду с тобой, пока не уснёшь? — предлагает он, и я киваю.

— Переоденусь только.

И когда, приняв душ, Алекс появляется на пороге спальни, свет уже погашен. Я успеваю переодеться в пижаму и забраться под одеяло. Замираю на мгновение. Суставы только сейчас начинает ломить от усталости, а под закрытыми веками кружат невидимые вертолёты.

— Сладких снов тебе теперь, получается, тоже желать нельзя? — мягко усмехается он, устраиваясь поверх одеяла.

Чувствую, как матрац прогибается под его весом. Не открывая глаз, изображаю вымученную улыбку. Не уверена, что Алекс видит в полумраке. Так хочется, чтобы он обнял меня сейчас. Чтобы прижал себе так же, как во время поцелуя. Чтобы заполнил собой все мысли, позволив забыть обо всём.

Знаю, что, если попрошу, он обнимет, но молчу. Потому что, если это произойдёт, всё-таки распла́чусь. Слёзы уже собрались внутри, сдерживаемые невидимой плотиной. А если Алекс обнимет меня сейчас, эту плотину прорвёт. И я уже не смогу остановиться. Поэтому вместо того, чтобы попросить прижать меня к себе, тихо шепчу:

— Спасибо тебе, Лекс. За всё: за пионы, за помощь, за то, что ты со мной.

Не слышу, но чувствую, как он улыбается и отвечает не в тему:

— Всё должно было быть иначе. Спокойной ночи, конфетка.

Теперь улыбаюсь я. Глубоко вдыхаю запах сигарет, шампанского и геля для душа, ощущая, что Волков здесь, в темноте, где-то совсем рядом. И тяжёлые мысли всё же отпускают, позволяя мне погрузиться в беспокойный и тяжёлый сон.