Глава 13. Откровенность за откровенность

Сны мне снятся незапоминающиеся, мутные и бесцветные, как густой туман, что мягкой ватой лежит по утрам на Владивостокских сопках. Но, может, это и к лучшему. После вчерашнего мой привычный кошмар точно обзаведётся новыми действующими лицами, желающими упрекнуть меня в неидеальности, но я благодарна, что хоть на одну ночь все они оставили меня в покое.

Просыпаюсь без будильника, когда в не зашторенные окна сочится серый рассвет, и какое-то время лежу, бездумно разглядывая потолок и прислушиваясь к негромким звукам в доме. После расставания с Сахаровым я успела привыкнуть к тишине, а теперь понимаю, как не хватало шороха шагов, треска кофемашины, шума воды, льющейся из кухонного крана. Этих мелких деталей, дающих понять, что я не одна. Сейчас это отчего-то особенно нужно.

Привожу себя в порядок, умываюсь, и, накинув на пижаму халат, спускаюсь. Пахнет ванилью, кофе и пионами. Так умопомрачительно сладко, что жмурюсь от удовольствия, ощущая, как просыпается аппетит.

— Я как раз собирался тебя будить. — Сидя за столом, улыбается Алекс.

Волков так органично вписался в мой мир, что я позволяю себе всего на секунду представить, что он мой. Такой красивый, домашний, с влажными после душа волосами. Одетый в спортивные штаны и белую футболку. Разглядывая его босые ноги, торчащие из-под стола, тоже не могу сдержать улыбку:

— Доброе утро.

По-настоящему доброе. Он успел разогреть две упаковки сырников, которые вчера привезла Милана. Это от них пахнет ванилью. Посмотрев на их золотистые поджаристые бока, понимаю, чего мне не хватается для полного счастья, и открываю шкафчик, в котором хранится шоколадный топпинг. Но шкафчик оказывается пустым. Совсем. Теперь в нём нет ни шоколадного топпинга, ни сиропа с солёной карамелью, который я привыкла добавлять в кофе по утрам.

— Волков. — Оказывается, когда по-настоящему злюсь, я умею шипеть ничуть не хуже мамы.

От понимания причины отсутствия сладостей благодушное настроение моментально улетучивается без следа.

— Я провёл у тебя ревизию, конфетка, — довольно усмехается Лекс, показывая, что моё негодование его ничуть не впечатлило. — И убрал из твоих шкафов всё опасное.

— Ты в своём уме? Я доверчиво впустила тебя к себе домой, чтобы ты…

— Отплатил заботой за оказанное доверие? — хохоча, подсказывает он.

Мне хочется его придушить, наплевав на то, что это сделает меня подозреваемой в ещё одном убийстве. Или швырнуть чашку кофе в эту счастливо улыбающуюся физиономию. Воспитание помогает сдержаться.

— Коварно воспользовался моей наивностью! — выпаливаю я наконец. — Да у меня же Прокопьев все банковские карты изъял! Ты хочешь, чтобы я умерла от голодной смерти?

Распахнув дверцу холодильника, я обнаруживаю, что с его полок пропала сгущёнка и часть соусов. Гнев сменяется отчаянием, а из глаз вот-вот хлынут слёзы.

— Наоборот, я спасаю тебе жизнь, — Алекс выходит из-за стола, захлопывает холодильник и, подтолкнув меня к столу, усаживает на стул, надавив ладонями на плечи.

Я нахожусь в такой растерянности, что послушно сажусь и, часто моргая, разглядываю тарелку с сырниками передо мной. С сырниками без шоколадного топпинга. Алекс придвигает ближе ко мне чашку кофе без сиропа.

— Приятного аппетита, конфетка, — его ладони возвращаются на мои плечи, принимаясь бережно их массировать. И говорит он ласково, успокаивающе, как говорят с маленьким ребёнком, который вот-вот расплачется: — С твоими картами мама сегодня разберётся, не переживай. Прокопьев вообще не должен был их изымать.

Звучит, конечно, многообещающе, но лучше бы он мне сейчас сироп вернул.

— А почему тогда изъял?

— Кто его, дурака, поймёт? — усмехается Лекс.

От массажа мышцы расслабляются и выравнивается дыхание. Оказывается, когда плечи растирает привлекательный мужчина, это гораздо приятнее, чем когда то же самое делает массажистка спа-салона. Под нежными касаниями широких ладоней я млею. Но сахара всё равно хочется. Даже с удвоенной силой, потому что нельзя. Обиженно надуваю губы:

— Я тогда вообще есть не буду.

С трудом удерживаюсь от недовольного стона, когда Алекс отрывает ладони от моих плеч. Он садится напротив, отпивает кофе, но взяв вилку, отламывает кусочек сырника не на своей тарелке, а на моей. Его улыбка становится лукавой, а в голубых глазах появляются искорки-смешинки:

— Не получится, — Волков качает головой. — Я всё равно тебя накормлю.

Он тянется через стол и подносит к моим губам вилку с кусочком сырника:

— Ну, давай, конфетка: ложечку за маму…

— Не хочу, — ворчу я, но еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

Волков демонстративно удивляется:

— Не хочешь за маму? Ты права, после того как она назвала меня «посторонним мужиком», за неё мы есть не будем. Может, за папу? Нет? А за Прокопьева?

Смех рвётся из меня, но я удерживаю на лице серьёзное выражение и мотаю головой из стороны в сторону, пока Волков продолжает:

— За Сахарова? За Лазарева? А за меня?

— После того как ты… — возмущённо начинаю я, но в этот момент, вилка со злополучным сырником всё-таки оказывается у меня во рту.

Жую, пытаясь яростным взглядом прожечь в Алексе дыру. Но, кажется, в сырниках тоже есть сахар, и они даже без шоколадного топпинга очень даже ничего. И, наконец, не выдержав, позволяю губам растянуться в улыбке.

— Так и знал, что нравлюсь тебе больше него, — заявляет Лекс с самодовольным видом и накалывает на вилку следующий кусочек.

Зато сырники оказались вкусными.

Сдаюсь, несмотря на то, что его внимание мне приятно:

— Я сама доем.

И забирая вилку, смущаюсь. От соприкосновения наших пальцев по телу разбегаются колкие мурашки. Мне показалось, или он приревновал меня? Стоило бы обидеться, но это отчего-то льстит. Сахаров никогда не ревновал, потому что ему было на меня плевать. А Волкову, кажется, нет. Странные у нас отношения. Я никак не могу подобрать им определения, но предпочитаю сильно не обольщаться. Алекс здесь, потому что так нужно. Потом он снова исчезнет из моей жизни, или разочарует, как обещал. Разве я этого хочу? Не хочу. У меня и без него, что ни день, то сплошные эмоциональные качели. Хотя сто́ит признать, что с ним эти качели приятные.

Ем молча. Сырники очень даже ничего, но с кофе такого чуда не происходит. Без сахара он горький. Морщусь:

— Гадость. Куда ты дел сироп?

— Выкинул. И даже вынес мусор, чтобы у тебя не было соблазна опуститься до копания в урне. — Волков доедает последний сырник и, в отличие от меня, пьёт кофе с нескрываемым удовольствием, прикрывая глаза.

— Знаешь, кто ты после этого?

— Помощник? — предпринимает попытку угадать он. — Герой?

Усмехаюсь. Несерьёзность Алекса не позволяет долго на него злиться даже после сегодняшней сахарной диверсии. При том что он давит на меня и манипулирует. Милана разбирается в психологии, она точно расскажет, кто он: абьюзер, газлайтер, манипулятор, нужно будет спросить у неё при случае. А пока признаю́сь себе, что при всей своей противоречивости Волков мне нравится, даже очень, а влюбляться в него нельзя.

Зато можно просто наслаждаться его присутствием, пока он рядом, не претендуя на большее.

После завтрака, как и планировали, собираемся на допрос. Я вручаю Алексу отглаженную паровым шкафом рубашку и ухожу одеваться в спальню. Выбираю лёгкое платье — день обещает быть тёплым. Наношу макияж и собираю волосы в аккуратный хвост.

С тоской думаю, что не случись этого всего, спокойно собиралась бы на работу. Возможно, сто́ит поговорить с отцом лично и попытаться его переубедить. Как минимум помочь подобрать сотрудника для проекта в Турине, раз уж я теперь под подпиской о невыезде и никуда улететь не смогу. Но вряд ли он разрешит мне вернуться в Альянс, особенно после вчерашнего телефонного разговора мамы и Алекса. Пожалуй, сто́ит дать ему немного остыть, прежде чем озвучивать свою просьбу.

Спускаюсь по лестнице и вижу, что Волков уже одет, и протирает до блеска туфли.

— Когда приедем в отдел, дашь мне свой телефон, — заявляет он, не отвлекаясь от своего занятия.

— Зачем?

— Смогу перенести всю информацию с изъятого айфона на этот. С номерами и привычными приложениями будет удобнее, разве нет?

— Может, и будет, — негромко отвечаю я и отвожу взгляд. — Просто напоминание о том, что в мой телефон теперь может заглянуть любой желающий, немного раздражает.

Удостоверившись в том, что туфли достаточно блестят, Волков поднимает на меня глаза:

— Не любой. Его осмотрел я, а протокол составлен от имени Макса. После этого твой телефон упакован и опечатан, и смотреть его содержимое больше никто не будет.

Это немного успокаивает, и, обувая босоножки, я искренне благодарю Алекса, но он тут же портит всё новым замечанием:

— Не за что, конечно, конфетка. Но, блин, ни единого нюдса! Ни единого! Даже в удалённых фото! Как так?

Краснею, и желание придушить его возвращается с удвоенной силой. Не собираюсь объяснять Алексу, что у девушки, которую могут хотеть только как приложение к должности в Альянсе, нюдсов не может быть априори.

— Нам пора.

— Ты что, обиделась? — Пока я закрываю дверь, он оказывается у меня за спиной и приобнимает за талию. Театрально шепчет, обдавая горячим дыханием затылок: — Не обижайся. Я удалил бы их так же, как удалил все негативные упоминания о Сахарове. А после того как информация с изъятого айфона будет перенесена в новый, я полностью её сотру, чтобы у Прокопьева не возникло желания направить телефон на экспертизу.

По телу прокатывается тёплая волна, и я даже веки прикрываю, готовая раствориться от удовольствия этой неожиданной и приятной близости. Дыхание сбивается. Как легко этот человек нарушает не только моё личное пространство, но и психическое равновесие. Звон упавших ключей вдребезги разбивает очарование момента. Наваждение дробится на сотни стеклянных осколков, и я легко делаю вид, что всё в порядке.

Ведёт машину Алекс снова сам, а я сижу на пассажирском, разглядывая плавно сменяющуюся картинку за окном. Просыпающийся Владивосток окутан туманом. Осень уже начала расставлять яркие акценты, выбивающиеся из сонной серости: листья, рекламные щиты, вывески магазинов.

О приближающемся допросе стараюсь не вспоминать, как и о том, кто будет защищать меня, если Прокопьев не отведёт Алекса от дела. Вдруг вчерашнее видео не успело дойти до него, а впечатлило лишь мою мать и многострадальную Светлану Иосифовну? Сам Волков становится серьёзней пропорционально приближению к следственному отделу. Думает о чём-то, но размышлениями со мной не делится.

— Как ты познакомился с Лазаревым? — интересуюсь я, чтобы чем-то себя занять.

— Неужто он тебе не рассказал?

— Нет. — Я качаю головой.

Но Алекс, раздражённо постучав пальцами по рулю, коротко отвечает:

— Вот и я не буду.

От этого обстоятельства их знакомства интригуют ещё сильнее, особенно на фоне упоминания о каком-то споре, в результате которого адвокат помог мне, не требуя ничего взамен. Тем не менее эту историю, кажется, не намерен поведать мне ни один из её непосредственных участников. При этом сами их отношения кажутся интересными: и дружескими, и соперническими одновременно.

Утром понедельника мест на парковке уже нет, но Алекс ухитряется втиснуть "Краун" в узкий проём между подпорной стеной и ещё одной машиной. Он осторожно открывает мне дверь, помогая выйти. Берёт за руку и ведёт к припаркованному у противоположного конца здания красному БМВ. Из-за смятения, мгновенно выбившего почву из-под ног, я не сразу понимаю, что это продолжение нашего представления, и, не будь показная связь со мной обусловлена необходимостью, Волков не стал бы переплетать наши пальцы.

— Не переживай из-за допроса, конфетка, — успокаивает он, решив, что моё дыхание сбилось из-за этого. — Мама, конечно, своеобразная, и методы работы у неё очень оригинальные, но она точно не даст тебя в обиду.

Может, и так, но в предвкушении новой неприятной встречи с Прокопьевым, напряжение никуда не уходит. Сосредоточенно киваю:

— Хорошо.

— И телефон мне дай. Во время допроса он всё равно тебе не понадобится.

— Угу. — Свободной рукой достаю айфон, и он тут же исчезает в кармане моего спутника.

Замечаю за рулём БМВ Ангелину Волкову, но женщина увлечённо пишет что-то в ежедневнике и на нас не смотрит. Пользуясь этим, Алекс наклоняется ко мне и негромко напоминает:

— И не забывай, что я рядом.

Перед тем как отпустить мою руку, он гладит большим пальцем центр ладони, и дыхание, которое я только что с таким трудом восстановила, сбивается снова.

Как только Лекс открывает пассажирскую дверцу БМВ, Волкова поднимает голову от своих записей:

— Тебя отвели? — интересуется она, как обычно, без приветствий.

— Не всё сразу, мам, — усмехается он в ответ. — Дай мне пятнадцать минут. Если не позвоню, в девять можете заходить.

После этого он, как ни в чём не бывало, уходит, оставив нас вдвоём.

— Садись, Лера, — приглашающе кивает Ангелина.

Она легко перешла на ты, но я точно не решусь на ответную фамильярность. Мать Алекса рассматривает меня заинтересованно, как и в прошлый раз. Тоже, наверное, недостатки подмечает. Сама Волкова выглядит столь же безупречно, как и при нашей первой встрече, разве что на этот раз её стиль больше напоминает деловой. На ней блузка с кружевными вставками, юбка-карандаш и классические лодочки. Волосы стянуты в хвост, а губы, несмотря на ранний час, ярко накрашены. Когда я устраиваюсь рядом, женщина просит:

— Расскажи мне свою версию произошедшего.

И, поскольку Лекс ей, кажется, доверяет, я говорю о случившемся честно и без утайки. О том, что когда-то нас с Никитой связывали достаточно близкие отношения. О его предательстве и попытках вернуться, несмотря на признание в том, что я никогда ему особенно не нравилась. О нашей пятничной ссоре, с момента которой, кажется, прошло не двое суток, а целая вечность.

— Он имел доступ к твоим личным вещам? К брелоку сигнализации? Ключу? Метке? — любопытствует она, когда я рассказываю о том, что моя машина была обнаружена на опушке придорожной лесополосы.

— Когда мы жили вместе, имел, конечно. Логин и пароль приложения сигнализации ему тоже были известны. Но я бы никогда не подумала, что он…

— Так всегда бывает, — бесстрастно отзывается Ангелина. — Люди не привыкли поворачиваться спиной к врагам, от которых в любой момент можно получить нож между лопаток. Поэтому и получают этот нож обычно от тех, кому искренне доверяют.

С ней сложно не согласиться. Нахожу единственное оправдание своему доверию:

— Я думала, что люблю его, но ошиблась. И перестала доверять несколько месяцев назад.

Собеседница не успевает ответить, потому что из раскрытого окна доносится вопль Прокопьева:

— Во-олко-ов!

И вместо того, чтобы подпрыгнуть от неожиданности, как я, Ангелина лишь довольно усмехается и опускает оконное стекло пониже. Я была права: она знает своего сына очень хорошо. Кажется, даже слишком.

— Как у тебя хватило наглости? — продолжает вопить следователь так, что даже на улице мы слышим его так отчётливо, словно находимся в коридоре следственного отдела. — Ты в очередной раз всё портишь!

Алекс, судя по всему, что-то отвечает, но слишком спокойно и тихо, чтобы я могла разобрать слова. Мне за него немного страшно. Не представляю, каково выдерживать гнев Прокопьева лицом к лицу. У меня само́й в такие моменты сердце уходит в пятки и прячется, пока крики не прекратятся. Он же явился на экзекуцию добровольно, прекрасно понимая, что его ждёт. Из-за меня. И хорошо, если Прокопьев ограничится только криком, а если нет? Вдруг он в состоянии устроить Лексу настоящие проблемы?

— Ты будешь дежурить целый месяц! — надрывается тем временем Суслик, а после негромкого ответа Алекса, неистовствует снова: — Значит, две недели! До самого…

Зато теперь его точно отстранят от моего дела.

Чувствую, как напряжение сковывает мышцы. Закусываю край нижней губы. Мрачнею.

— Почему Лазарев не смог продолжить твою защиту? — как ни в чём не бывало любопытствует Ангелина, как будто это не её сына Прокопьев сейчас костерит на чём свет стоит.

Объясняю коротко:

— Он в отпуск улетел. И просил, чтобы меня продолжали защищать именно вы.

Собеседница издаёт смешок:

— И Алекс так просто на это согласился?

Вспомнив недовольство Волкова во время обсуждения кандидатуры нового адвоката, тоже невольно усмехаюсь:

— Не сказать чтобы просто, но, в конце концов, согласился.

Я ведь тогда не знала, о ком шла речь и была слишком взволнована, чтобы пытаться угадать, но теперь многое становится понятным. Задумавшись, почти перестаю обращать внимание на крики Прокопьева, которые всё ещё доносятся из окна следственного отдела, а собеседнице они были безразличны с самого начала.

— Интересно. Попробуй разбери, что у Лазарева на уме. — Откинувшись на спинку кресла, она царапает ногтем обложку ежедневника. — Знаешь, как Лекс с ним познакомился?

— Нет, — оживляюсь я, понимая, что моё любопытство может быть удовлетворено прямо здесь и сейчас. — А вы знаете?

— Ещё бы. Он тогда как раз институт заканчивал. Оставалось буквально пару месяцев доучиться, отец для него уже документы на помощника в нашем бюро готовил. Но однажды утром выяснилось, что мой сын умудрился в пьяной драке разнести половину кафе Латте. Шуму было столько, что мне об этом только ленивый не сообщил. Представляешь себе моё негодование?

Даже воспоминания об этой истории заставляют Ангелину недовольно хмуриться. Характер у неё, судя по всему, довольно эмоциональный. Поэтому вообразить степень возмущения получается легко. Я киваю, а собеседница продолжает:

— После этого разговор у нас получился не самый приятный. Вспылив, я наговорила Лексу много такого, о чём потом успела много раз пожалеть. Я, знаешь ли, могу быть довольно импульсивной.

— Но причём здесь Лазарев? — напоминаю я о том, с чего начался разговор.

Ангелина поднимает идеально уложенные брови:

— А с кем ты думаешь, Лекс подрался? Денис тогда, сам только сдал адвокатский экзамен, и ему такая слава тоже была не на руку. Не спрашивай, как так получилось, потому что я понятия не имею, но вместе они не только разобрались с той ситуацией, но и каким-то образом подружились.

Представив себе подобное, я улыбаюсь, но моя собеседница ещё больше мрачнеет:

— А вот со мной сын после того разговора общался лишь короткими сообщениями и только по делу. Вместо того чтобы идти работать в бюро, устроился в следственный комитет. И поскольку мы всё равно вращались в одних и тех же околоюридических кругах, мне приходилось довольствоваться лишь чужими рассказами о том, как мой сын теперь живёт. Иногда даже казалось, что, увлёкшись работой, я что-то упустила в его воспитании. Такое, что уже не поправить.

От этого рассказа моя улыбка тоже гаснет.

— Упустили? — тихо переспрашиваю я, не решаясь на неё взглянуть.

— Хорошего о Лексе говорят мало, Лер. — Ангелина вздыхает, но в её голосе не грусть. Нечто другое, трудно поддающееся определению. — Но знаешь, когда он привёл тебя и попросил помочь, я поняла, что ничего не упустила и мой сын воспитан очень даже неплохо.

Чувствую, что произошедшее для неё очень важно и лично. А Ангелина не из тех, кто станет сентиментально делиться подобным с той, кого видит второй раз в жизни. Разве что в расчёте на ответную откровенность. Не люблю быть должной кому-то, поэтому спрашиваю:

— Почему вы решили рассказать это мне?

— Как думаешь, что я почувствовала, когда после шести лет молчания в ответ на мои попытки наладить отношения, Лекс вдруг позвонил? А когда узнала, что причина этой встречи — ты?

— Может он и сам искал повод помириться? — предлагаю я очевидный вариант.

Но Ангелина качает головой:

— Поверь, у него было достаточно поводов. Поэтому спрошу прямо: что ты значишь для него, Лера?

Если бы я сама ещё это знала. Но этот вопрос слишком сложный. Мысленно подбираю подходящие слова, вспыхивающие в сознании разноцветными кусочками пазла, но в моём лексиконе таких слов нет. Память услужливо подкидывает мамино определение «посторонний мужик», но оно точно не отражает сути наших с Алексом отношений.

— Не знаю, — негромко отвечаю я и добавляю: — Правда, не знаю. Скорее, ничего. Может, он испытывает вину за то, что сбежал со свидания и пытается помочь таким способом. У меня нет других объяснений.

Ангелина усмехается так, словно не поверила. Но задаёт ещё один вопрос:

— А что он значит для тебя?

Теперь ответить ещё сложней. Даже само́й себе. Слишком много эмоций Лекс во мне вызывает. Все они такие противоречивые, спутанные. И яркие, словно сверкающий серпантин. Но я собиралась отплатить откровенностью за откровенность. Отвернувшись к окну, отчётливо произношу:

— Иногда кажется — ничего, а иногда — всё.

Зато заодно и себе ответила.

Открыв душу, я жду её реакции, словно приговора. Но получаю лишь удовлетворённый кивок и лёгкую улыбку, говорящие о том, что этот ответ её устроил.

— Хорошо, — говорит Ангелина, а я только сейчас замечаю, что в какой-то момент нашего разговора её накрашенные алым лаком ногти оставили на обложке ежедневника тонкую царапину.

Но собеседницу это явно не беспокоит. Она прислушивается, отмечая, что крики Прокопьева успели стихнуть. Бросает взгляд на часы:

— Кажется, нам с тобой пора.

В этот момент я понимаю, что на предстоящем допросе мне вряд ли будет сложнее, чем на том, что я пережила минуту назад.