Глава 14. Допрос

Следом за Ангелиной Волковой, я шагаю по коридорам отдела, ощущая себя маленькой лодочкой, следующей за атомным ледоколом. Из нашего разговора я сделала один интересный вывод: несмотря на показное равнодушие и даже некоторую заносчивость, она очень любит своего сына. Сейчас, когда она неуклонно движется в сторону Прокопьевского кабинета, это выглядит не столько стремлением защитить меня, сколько стремлением отвинтить следователю голову. Уверена, она запомнила каждое слово, сказанное им в адрес Алекса.

Его самого поблизости уже нет, очевидно, получив желанный отвод, Волков умчался по своим делам. По пути нам встречаются другие посетители и сотрудники отдела. Пытаюсь по внешнему виду угадать, кто есть кто. Те, кто хмуро жмётся к окрашенным стенам или уставились в экраны телефонов, очевидно, как и я, явились на следственные действия. Те, кто в деловых костюмах, серьёзные и уверенные в себе — явно следователи или адвокаты. Каждый из них вежливо приветствует мою спутницу, но и в мою сторону порой направлены заинтересованные взгляды. Поняв, что эта внезапная популярность наверняка связана с тем самым поцелуем, видеозапись которого послужила основанием для отвода, я краснею и смущённо опускаю взгляд. Путь до нужного кабинета так и прохожу, разглядывая собственные ноги, и поднимаю голову, лишь когда слышу:

— Игорь Владимирович! — без стука распахивает дверь Ангелина, и я понимаю, что была абсолютно права в своих умозаключениях, поскольку улыбается она при этом так плотоядно, словно явилась для того, чтобы съесть Прокопьева на завтрак.

— Ангелина Викторовна. — На лице хозяина кабинета взаимной радости отчего-то нет.

Он смотрит на Волкову, потом на меня. Некрасиво морщит чересчур высокий из-за залысины лоб. Складывает в уме два и два. Понимает, для чего только что отвёл от расследования по делу Алекса и бормочет:

— Кретин.

— Не сто́ит начинать утро с самокритики, — благодушно отмахивается Ангелина и шагает к Прокопьевскому столу.

Каждый шаг, отдающийся стуком каблуков по полу, на миллиметр опускает уголки тонких губ следователя. Он явно расстроен и зол. И если при взгляде на Лазарева он пытал яростной решимостью и жаждой драки, то от взгляда на Волкову его неприятная физиономия явственно выражает обречённое отчаяние.

Не обращая внимания на не самый радушный приём, Ангелина садится на стул и закидывает ногу на ногу. Указывает на стул напротив.

— Присаживайся, Лер, у нас много работы. — После этого, не дожидаясь вопросов Прокопьева, кладёт на стол небольшой бумажный лист и заявляет: — Вот ордер на защиту интересов Дубининой. И я хотела бы прямо сейчас ознакомится с протоколами следственных действий, произведённых с её участием. Она пока напишет нужное заявление.

— А где Лазарев? — почти жалобно спрашивает следователь.

Он ведь готовился воевать с давним противником, а теперь признал поражение без всякой битвы. Мне даже немного жаль его становится, но ненадолго. Потом я вспоминаю, как он победно ухмылялся, топча грязными ботинками ламинат моей гостиной, и желание его жалеть мгновенно улетучивается.

— Попросил его подменить, — радостно сообщает Волкова и смотрит на собеседника выжидательным взглядом: — Ну, где протоколы, Игорь Владимирович? Долго ещё ждать?

После этого у меня возникает ощущение, что вместо того, чтобы дать Прокопьеву допрашивать меня, Ангелина сама допрашивает Прокопьева:

— А почему тут нет подписи специалиста, а здесь есть? У вас здесь ссылка не на ту статью! — она тычет пальцем с ярко-алым маникюром в строчки протокола. — Почему на ходатайство Лазарева до сих пор не ответили?

Я же делаю для себя интересное открытие. Оказывается, те качества, которые я когда-то считала исконно мужскими, легко может вмещать в себя женщина, ещё и такая хрупкая и изящная, как Ангелина. Она умудряется гармонично сочетать плавность, нежность и красоту с твёрдостью, непримиримостью и решительностью. Интересно, этому можно научиться? Или это врождённое?

Мне хотелось бы и самой стать такой: сильной, независимой, умеющей отстоять свою точку зрения. Такой всегда хотел видеть меня отец, говоря, что я должна быть тигром, которому положи в рот палец — отхватит руку. И всё же, я явно не такая. Прошедшие выходные в очередной раз подчеркнули моё несоответствие родительскому идеалу.

— Начнём допрос… — пытается тем временем вернуть инициативу несчастный следователь.

— Начнём, — любезно дозволяет Ангелина, но тут же встаёт со стула и объявляет: — Начнём с моего ходатайства. Записывайте, Игорь Владимирович…

За время появления в кабинете я пока не сказала ни слова. Говорит только Ангелина, причём постоянно. Словно футбольный нападающий, беспрестанно забивающий голы вратарю, она не даёт Прокопьеву даже минутной передышки. Он ожидаемо злится, ворчит:

— Нормальные адвокаты приносят ходатайства письменно.

Но это никак не влияет на настрой моей защитницы:

— А нормальные правоохранители догадываются провести нужные следственные действия без чужих указаний, — парирует она. — Так что записывайте: установить и допросить лицо, которому потерпевший в день собственного исчезновения продал машину, вернуть подозреваемой изъятые в ходе обыска банковские карты, поскольку вменяемое ей преступление неимущественного характера и исков, с целью необходимости обеспечения которых вы могли бы лишить её доступа к денежным средствам, не имеется. Да и вообще, что за глупость изымать карты вместо того, чтобы блокировать счета! Кто так делает? Вы ужасно долго печатаете, вам говорили?

Из этой тирады я успеваю уловить лишь то, что Сахаров, оказывается, в день исчезновения продал машину. Это очень интересная деталь. Насколько мне известно, он не планировал продавать свой "Хариер" и пылинки с него сдувал. Что же вынудило Ника расстаться с автомобилем, который он каждое утро тёр мягкой тряпочкой и патетично именовал своим «железным конём»?

— Продолжим, — Волкова упирает руки в бока, диктуя ходатайство так, словно Прокопьев — её секретарь. — Ещё вы должны немедленно вернуть Валерии Игоревне её машину…

— Ангелина Викторовна! В "Гелендвагене" обнаружили следы крови, и машина необходима для производства геномной экспертизы, которую за два дня не проведёшь…

К каждому его слову она относится как к ничего не значащей отговорке:

— А что мешало изъять следы, а не весь автомобиль целиком? У меня складывается впечатление, что ваша главная цель не расследовать уголовное дело, а нарушить как можно больше прав моей подзащитной! — возмущается она. — Ладно, уговорили. У вас неделя. А после неё, если машина останется у вас — буду еженедельно жаловаться в суд и прокуратуру на волокиту.

Понимая, что спорить бесполезно, Прокопьев кивает. И когда мы всё-таки переходим к допросу, а время перевалило за обеденное, он не скрывает, что больше всего на свете хотел бы избавиться от нас обеих и спокойно выпить кофе.

Я тоже не отказалась бы поесть. Мысли о завтраке вызывают приятные воспоминания о том, как Алекс кормил меня сырниками. За это я ему даже выброшенные сладости простила. Сахарову подобное было чуждо. Он считал себя солнцем, вокруг которого вертелись планеты, а все должны были преклоняться перед его красотой и талантом. С ним я привыкла считать, что в каждой паре заботиться — исключительно женская прерогатива. Сейчас всё не так. Покровительство Алекса воспринимается так волнительно и маняще ещё и потому, что для меня такое поведение непривычно.

Пока Прокопьев проводит допрос, Волкова перебивает его, отводит все неудобные вопросы, а на удобные отвечает за меня. Мне даже делать ничего не приходится, и вскоре я начинаю немного скучать, погружаясь в размышления о Сахарове.

Когда обстоятельства произошедшего излагает Ангелина, структурировано и чётко, всё это дело с таинственным исчезновением Ника внезапно начинает казаться очень странным. Наша ссора, в которой я, разозлившись за его вмешательство в мою жизнь, угрожала ему. Внезапная продажа машины. То, что в последний раз Сахарова видели живым в субботу, когда он выходил из офиса Азиатско-Тихоокеанского Альянса, куда его обычно по выходным было не загнать. Причём он будто бы специально выбрал такой маршрут, при котором исчез, попав в слепую зону камер наблюдения. О ней в Альянсе знали немногие — охранная организация и руководящий состав компании. Ник тоже в своё время узнал — от меня. А после — он звонит родителям, говоря, что я буду виновата в его смерти. А потом его испачканный в крови телефон находят на обочине, неподалёку от моей машины. В том, что кровь в салоне будет кровью Сахарова, я уже почти не сомневаюсь. Понимаю, что, если бы я провела ту ночь в ночном клубе, где моё алиби подтвердили показания нескольких свидетелей и видеозаписи, а останься дома — доказать мою непричастность к случившемуся было бы очень непросто.

— Сейчас ещё с постановлениями о назначении экспертиз вас ознакомлю и отпущу, — устало вздыхает Прокопьев, ероша пятернёй остатки тёмных волос на лысеющей голове.

Ангелина бросает заинтересованный взгляд на протянутые документы:

— Отлично, я как раз желаю добавить свои вопросы.

В итоге избавиться от нас Прокопьеву удаётся лишь через полтора часа, когда электронный циферблат над его столом показывают шестнадцать тридцать.

— Вряд ли он вызовет тебя в ближайшую неделю, — заявляет Волкова, когда мы оказываемся в опустевшем коридоре.

Она столь же бодра и неутомима, как и утром. Я же ощущаю слабость и лёгкое головокружение, понимая, что нужно срочно что-нибудь съесть, чтобы не шокировать сотрудников отдела новым обмороком. Но поскольку банковские карты снова при мне, голодная смерть мне больше не грозит.

— Восхищена вашей работой, Ангелина Викторовна, — признаю́сь я. — Следователь не осмеливался вам перечить. Это впечатляет.

Уверенные в собственных силах люди привыкают воспринимать восхищение как должное, поэтому в ответ на похвалу Волкова лишь приподнимает уголок губ.

— Мне вообще обычно не перечат, — произносит она, но от новой мысли её губы всё же расплываются в улыбке: — Хотя, нет, пожалуй, есть один человек, являющийся исключением из этого правила. И он писал, чтобы ты зашла к нему в кабинет за телефоном, когда освободишься.

После этого мы прощаемся, а я отправляюсь на поиски кабинета с нужным номером. Бредя по коридору, продолжаю раздумывать о том, что именно смущает меня в исчезновении Сахарова, и собираюсь при встрече поделиться соображениями с Алексом, но заглянув в нужную дверь, его не нахожу.

— Привет, Лера! — здоровается Данил и приглашающе машет рукой. — Лекс уехал, но просил, чтобы ты его дождалась.

Внутри большой прямоугольной комнаты по обе стороны двери расположились четыре рабочих стола. За одним из них допрашивает светловолосую девушку Сергей, за другим — откинувшись в кресле, похрапывая, спит Макс. Заваленный документами и папками-скоросшивателями стол у окна пуст. Данил выходит мне навстречу из-за того стола, что напротив:

— Волков собирался уехать ненадолго, но что-то пошло не так. Когда дежуришь, сложно что-то планировать, — объясняет он отсутствие коллеги.

Сергей, отвлёкшись от допроса, с усмешкой добавляет:

— И не только, когда дежуришь.

А я вспоминаю о воплях Прокопьева и понимаю, что как минимум одну проблему Алекс всё-таки получил: дежурства на целых две недели. Но остальные следователи легко шутят на эту тему, и я подозреваю, что сам Волков отнёсся к наказанию столь же легкомысленно.

Сажусь за стул, напротив его пустующего стола и разглядываю завал разноцветных папок-скоросшивателей, пустую кружку с кофейными разводами, стакан с канцелярией и плавающие на «спящем» экране рабочего монитора разноцветные пузырьки.

Сергей тем временем продолжает:

— Тебе чай налить или кофе? Лекс сказал, тебе сладкое нельзя, но у нас несладкого не осталось, зато есть зефир и горький шоколад. Говорят, такой диабетикам можно.

— От чая не откажусь и от сладкого тоже, — улыбаюсь я, теряясь от такого внимания.

Вообще-то, я понятия не имею о том, что можно диабетикам, а что нет. И не уверена, что больна. Для того чтобы увериться, нужно идти к врачу и сдавать анализы. Возможно, когда-нибудь я это сделаю, но сейчас, когда проблем и без того навалилось выше Русского моста, предпочитаю отодвинуть мысли о диабете подальше.

Зато шоколадка есть здесь и сейчас.

Горькая, с морской солью, сочетающая в себе сразу два противоречивых вкуса. Осторожно разворачиваю шелестящую фольгу, чтобы не мешать работе остальных присутствующих и не тревожить сон Максима. Хотя судя по храпу его сейчас и фейерверк не разбудит.

Отламывая от шоколадной плитки ломтик, позволяю ему таять во рту. Привожу в порядок мысли. Теперь, когда я снова могу распоряжаться деньгами, жизнь кажется немного проще. Даже сейчас, нет острой необходимости ждать Алекса — я могу вызвать такси и уехать домой, но почему-то всё-таки жду. И, прежде чем он успевает появиться в дверях кабинета, успеваю съесть всю шоколадку целиком.

— Ты уже здесь, конфетка, — констатирует он, выкладывая на и без того заваленный стол новые стопки документов и конверты с вещественными доказательствами. Машет проснувшемуся от грохота Максу: — Спи, теперь я дежурю.

Я пожимаю плечами:

— Ты просил дождаться.

— Просил, — он кивает и, гремя связкой ключей, открывает дверцу сейфа. Снимает с ремня кобуру с пистолетом и закидывает на одну из полок. А с другой достаёт мой телефон. — Держи.

И несмотря на то что айфон Миланин, всё в нём моё, прежнее: начиная с фото Токаревского маяка на заставке, заканчивая контактами, сообщениями и удобным расположением приложений. Расплываюсь в улыбке:

— Спасибо.

Лекс тоже улыбается, но ответить не успевает. Из завала документов на столе Макса раздаётся мелодичная трель. Проснувшись в очередной раз, он откапывает среди бумаг источник раздражающего звука. Я думала, таких телефонов уже ни у кого нет: пластиковых, кнопочных, с миниатюрным зеленоватым экраном. Но один экземпляр раритетных аппаратов, оказывается, завалялся здесь.

— Волк, это теперь твоя эстафетная палочка, — бросает он Алексу, и тот забирает телефон.

Хмурясь, отвечает на звонок. Слушает собеседника, задаёт пару вопросов. Записывает что-то карандашом на обрывке листа. Потом снова достаёт из сейфа кобуру.

— Что там? — зевая, интересуется Макс.

Лекс собирает со стола какие-то документы, отмахивается:

— Мокруха[10]. — Переводит взгляд на меня, замирает на пару секунд: — Завезти тебя по пути?

Понимаю, что ему, наверное, не до того — нужно спешить на очередное происшествие. И ничего не мешает мне теперь вызвать такси. Правильней было бы отказаться, но, глядя на то, как он снова крепит пистолетную кобуру к ремню, я киваю и говорю совсем не то, что следовало бы:

— Завези.

Убираю в сумочку телефон и поднимаюсь со стула, готовая следовать за ним. Лекс устало усмехается. Так, словно другого ответа он от меня и не ожидал. Берёт со стола чёрную папку.

— Тогда поехали.

И наскоро попрощавшись с остальными, я шагаю следом, пытаясь понять, как Волков за такой короткий срок успел стать для меня тем самым человеком, за которым неважно, куда идти, потому что сам путь важнее.