Глава 15. Обочина у лесополосы

Лекс доверил мне ту чёрную папку, что взял с собой из отдела, и я с удовольствием удовлетворяю любопытство. В ней бланки протоколов, бумажные квадратики с оттисками синих печатей и чистые конверты. Когда процессуальные документы меня не касаются, разглядывать их довольно интересно:

— «Волков А.С.» — читаю я вслух. — Это «Александр Сергеевич»?

Спутник недовольно закатывает глаза и морщится:

— Да, но я терпеть не могу, когда меня называют по имени-отчеству.

Он внимательно следит за зеркалами и камерой, выезжая с парковки, крепко держит руль одной рукой. Другая ладонь расслабленно лежит на подлокотнике. Я могла бы коснуться его пальцев, если бы захотела. Одёргиваю себя от неуместного порыва и интересуюсь:

— Почему?

— Угадай с трёх раз, как меня дразнили в школе? — усмехается Лекс, но я угадываю с первого:

— Пушкиным? Разве это обидно?

— Не то чтобы обидно, но приятного мало, и один одноклассник, любивший шутить про Дантеса, однажды лишился переднего зуба. Я просто поэзию не люблю. Музыка мне нравится, проза нравится, а стихи — не особо.

Когда-то мне казалось, что любой уважающий себя человек, должен любить поэзию. Это ведь культура и искусство. Когда Сахаров ни с того ни с сего разражался стихами Есенина или своими собственными, я отодвигала испанский стыд в дальний угол сознания, считая, что это я недостаточно образована и интеллигентна. Но после слов Алекса со смущённой улыбкой признаю́сь:

— Мне тоже.

Он закуривает, но дым тут же улетучивается тонкими нитями в щель раскрытого окна. На улице пасмурно настолько, что всё вокруг окрасилось в оттенки серого. Неправильно проводить параллели между Сахаровым и Волковым, но моё сознание постоянно проводит их против воли. Очередная в том, что первый всегда искал сходства с Есениным, а второй — ищет различия с Пушкиным. И я усмехаюсь этой нелепой мысли, но тут же мрачнею от другой.

С момента исчезновения Никиты прошло два дня. Я долго успокаивала себя тем, что он действительно перепил и отсыпается у кого-нибудь из друзей, а теперь засомневалась. Вдруг он, в очередной раз поддавшись подражанию своему кумиру, совершил суицид? Я ведь ещё и наговорила ему много плохого в нашу последнюю встречу. Тогда получится, что я действительно виновата…

— Чего хмуришься, конфетка? — подмечает перемену моего настроения Алекс.

Отвечаю неожиданно даже для само́й себя:

— Можно я поеду с тобой?

— Куда? — недоумевает он. — Место происшествия осматривать?

Действительно. Ему будет не до меня, а я не буду знать, чем себя занять. Но сдаваться не хочется:

— Давай я тебя подожду, а ты потом отвезёшь меня туда, где нашли мою машину? Ты ведь знаешь, где это?

— Ну, предположим, знаю, — хмурит брови Алекс. — Но твоего "Гелика" там всё равно уже нет…

— Я понимаю. Просто хочу увидеть, где его нашли, и всё.

Если он спросит «зачем», не сумею ответить, но Лекс не спрашивает. Он разворачивает "Краун" на очередном кольце и вместо того, чтобы везти меня домой, возвращается в центр города.

— При условии, что пока меня не будет, ты возьмёшь машину и съездишь куда-нибудь поесть, идёт?

Условие выполнимое. К тому же после того как мой обед заменила шоколадка, по телу уже начала расползаться противная слабость, и я сама не отказалась бы перекусить. В центре полно кафе, где отлично готовят. Поэтому послушно киваю и любопытствую:

— А ты сам обедал?

— Некогда, — коротко отвечает Алекс.

Остаток пути он проводит, обсуждая по телефону подробности какого-то дела. Я не юрист, и большинство непонятных слов и формулировок звучат белым шумом. Поэтому разглядываю из окна городские улицы и спешащих по своим делам жителей. После того как яркое солнце скрылось за тучами, многие надели плащи и ветровки. Владивосток переменчив и непредсказуем в любое время года, но за это я его и люблю. И город шепчет порывом осеннего ветра:

«Я тоже тебя люблю»

Ворчит гулом мчащихся по асфальту автомобилей:

«Но платье ты могла и потеплее надеть».

Усмехаюсь. С утра день обещал быть тёплым. Но кто сейчас исполняет обещания?

Вскоре Волков паркуется у жилой пятиэтажки. Не прерывая телефонного разговора, забирает чёрную папку, знаком показывает, что позвонит, как только освободится и выходит из машины. Сейчас он не похож ни на того, кто целовал меня вчера вечером, ни на того, кто расслабленно пил шампанское, подбивая меня нарушать правила, ни на того, кто утром кормил меня сырниками. Когда дело касается работы, Алекс серьёзен и собран. Провожаю его задумчивым взглядом до тех пор, пока широкоплечий силуэт не исчезает в одном из подъездов пятиэтажки, и лишь потом перемещаюсь на соседнее сиденье и настраиваю зеркала.

Зато у меня снова есть машина, хоть и не моя.

Не рискнула бы самостоятельно садиться за руль "Крауна" впервые, но остатки смелости после ночной гонки ещё не улетучились полностью. Осторожно добираюсь до центра и вскоре, устроившись за столиком гавайского кафе с тунцовым поке-боулом, набираю номер Миланы.

— Вот видишь, жизнь понемногу возвращается на круги своя, — довольно резюмирует подруга после того, как я делюсь новостями. — Телефон у тебя есть, карты тоже, а машину скоро вернут. И с Алексом всё налаживается.

— Разве? Ничего у нас не налаживается. — Я с сомнением разглядываю зелень на собственной вилке. — Он ведёт себя очень противоречиво и неоднозначно.

Но Лана смеётся в трубку:

— Поцелуй на видео был очень однозначный!

— Он был для дела, — тут же уточняю я. — И вряд ли повторится.

— Ну конечно. «Для дела» — это теперь так называется. Даже на видео между вами так искрило, что дымился экран телефона.

Искрило. Но это у меня. Для Лекса всё это было просто частью плана. Сахаров вообще рассказывал, что у мужчин даже секс без эмоциональной привязанности в порядке вещей, чего там какой-то поцелуй. Всего лишь касание губами губ. Это у меня от одного только воспоминания снова дыхание сбивается. Ворчу с досадой:

— Эту злосчастную видеозапись просмотрели не только те, кому она предназначалась, но и моя мать, которой её переслала моя несостоявшаяся свекровь.

Но сочувствия эта новость у Миланы не вызывает, скорее наоборот — она хохочет ещё громче:

— И как? Судя по всему, им не понравилось? Поверь мне, это от зависти!

— Угу. — Я киваю, вспоминая о том, чем закончился наш разговор, и мрачнею ещё больше. Легко меняю тему: — Как твоя подготовка к свадьбе?

До бракосочетания Миланы и Марка осталось меньше двух недель, и подруга легко переключает внимание на приближающееся торжество. Я и сама отвлекаюсь — обсуждение платья, украшений, программы ведущего и свадебного путешествия, оказывается, очень увлекательным. Мы болтаем больше часа и заканчиваем разговор, лишь когда телефон у уха нагрелся и припекает уши не хуже ультрафиолетового светолечения.

Попрощавшись, забираю ещё один поке-боул навынос для Алекса и выхожу к машине. Раздумываю о том, что до Токаревского маяка совсем недалеко. Он всегда был для меня своеобразным местом силы, и неплохо было бы отправиться туда прямо сейчас. Но, во-первых, я не уверена, что Алексу в таком случае не придётся меня ждать, во-вторых, "Краун" слишком низкий, чтобы проехать по косе до самого маяка. Поэтому вскоре я возвращаюсь к той пятиэтажке, у которой мы с Волковым попрощались. Из-за пасмурной погоды сумерки опускаются на город раньше положенного. Запах озона и морского прибоя предвещает приближение дождя. Чайки, ищущие чем поживиться в жилых кварталах, летают низко.

У подъезда, в котором пару часов назад исчез Волков, многолюдно. Помимо любопытных жильцов, снуют туда-сюда полицейские. Напряжение витает в воздухе, не то потому, что где-то совсем рядом проковыляла и махнула своей косой смерть, не то просто перед грозой. Словно всё вокруг замерло в ожидании. Ветер стих, и все звуки слышатся отдалёнными и неважными. Небо темнеет с каждой минутой. В окнах зажигаются первые огни, и ажиотаж немного спадает. А когда выносят обёрнутое чёрным полиэтиленом тело и погружают в специальную машину, становится совсем тихо. Оставшиеся зрители расходятся, как в театре, после окончания представления, или в кино, после титров.

Напряжение развеивается, но его отголоски оседают тёмной копотью в груди. Потому что где-то, неведомо где, точно так же может лежать мёртвым Сахаров. И если до этого я представляла лишь то, как кто-нибудь позвонит и скажет, что Ник нашёлся и всё произошедшее всего лишь досадное недоразумение, то теперь я допускаю мысль, что он найдётся, но найдётся мёртвым. И хоть я его и не убивала, от иррационального чувства вины никуда не деться.

Оно нависло тёмной тенью за моей спиной. У него склизкие щупальца, как у осьминога, они то и дело касаются плеч, вызывая неприятные мурашки. От него внутренности холодеют, и желудок сводит спазмом. Сглатываю, смачивая мигом пересохшее горло, пока воображение рисует мазками густой масляной краски труп моего бывшего жениха. Остывший, окровавленный, с устремлённым в никуда взглядом. К счастью, Лекс, открывая дверцу машины, развеивает наваждение.

Волков садится на пассажирское сиденье. Несколько секунд молчит. Кладёт ладони на колени. Откидывается в кресле. На пару мгновений прикрывает веки. Закуривает. Ему нужно время, чтобы снова стать прежним. Вернуть утраченные легкомыслие и несерьёзность. Нечто вроде перезагрузки. И вскоре, придав голосу беззаботность, он, как ни в чём не бывало интересуется:

— Устала ждать?

— Нет. Сама недавно подъехала, — отзываюсь я преувеличенно бодро. — Хочешь, я поведу?

Он кивает, а я включаю фары и тороплюсь отъехать от пятиэтажки. Одновременно и хочу, и боюсь узнать у Волкова подробности произошедшего. Но спрашивать было бы бестактно, поэтому молчу.

— Я взяла тебе еду навынос, — вспоминаю я через несколько минут. — Но не уверена, что ты будешь такое. А звонить и отвлекать, чтобы спросить не рискнула.

— Спасибо. — Лекс кладёт на заднее сиденье папку, и когда в его руках оказывается пакет с поке-боулом, его настроение улучшается. — Когда с завтрака ничего не ел, я не очень-то разборчив, поэтому сейчас готов съесть всё что угодно.

Зная, что ехать нужно в сторону Шаморы, веду машину на выезд из города. Рабочий день давно закончился, но по пути мы все же попадаем в пару дорожных пробок. Наевшись, Волков откидывает назад спинку пассажирского кресла и с довольным видом вытягивается почти в полный рост. Кажется, сегодня у него был непростой день. И вместо того, чтобы отдохнуть, он вынужден бессмысленно тащиться со мной на городские окраины. Но несчастным Волков не выглядит.

— Здесь сильно не разгоняйся, — предупреждает он, когда мы проезжаем бухту Горностай. — Отсюда недалеко.

Послушно сбавляю скорость. Я знаю эти места, хоть и не слишком хорошо. Здесь на каждом шагу пляжи и базы отдыха — на некоторых из них я когда-то была. Лекс внимательно следит за дорогой, чтобы не пропустить нужное место.

— Вот здесь сворачивай на обочину. — Волков указывает рукой в темноту напротив одной из баз.

Мы одновременно выходим из машины, пока ещё оседает поднятая колёсами Крауна пыль. Осматриваюсь, пытаюсь запомнить ориентиры места, расстояние от баз отдыха и дорожных указателей. Свечу телефонным фонариком, стремясь найти какие-нибудь следы, и нахожу: начавшая желтеть трава примята протектором шин. Здесь съехал с дороги и скатился до самого кювета тяжёлый автомобиль.

Лекс останавливается у меня за спиной:

— Его на эвакуаторе забрали. В целом с "Гелендвагеном" всё в порядке, никаких повреждений, только кровь в салоне. Отмоют и будет как новенький, — успокаивает он.

Словно чувствует, что от мыслей о том, как моей машиной управлял кто-то чужой, а потом бросил здесь, в груди расползлась горькая и жгучая тоска.

Благодарю его кивком, но молчу. Погода давящая, тяжёлая, словно до дождя остались считаные секунды. Продолжаю вглядываться в темноту лесополосы и слушать шум проносящихся мимо машин. Пытаюсь понять, что же всё-таки произошло и каким образом я оказалась втянута во всё это. Тёмная тень снова тянет ко мне свои холодные щупальца, но Лекс делает шаг ближе, и страх развеивается.

— Пообещай, что не поедешь сюда сама, — Волков накидывает на мои плечи пиджак и становится теплее.

В этот момент небо разражается громовым раскатом, длинным и гулким, словно это природа посмеивается над людьми, не успевшими спрятаться в уютных квартирах до наступления непогоды. Где-то в темноте за лесом сверкает молния. И вместо того, чтобы давать обещание, которое не собираюсь исполнять, я отвечаю:

— Поехали, сейчас дождь начнётся.

Во время обратного пути Волков сам ведёт машину и снова говорит с кем-то по телефону. Дождь так и не начался, но гром то и дело гремит, а молнии продолжают сверкать со всех сторон.

Я надеялась, что, увидев место обнаружения машины, обрету какую-нибудь определённость, пойму что-то о том, что случилось с Сахаровым, но лишь больше запуталась. Теоретически никто, кроме Ника, не мог беспрепятственно отключить в моей машине сигнализацию и уехать на ней. Но откуда тогда кровь? Почему его телефон нашли на обочине? Где он сам и жив ли вообще? Все эти вопросы терзают меня, сдавливая виски и заставляя чувствовать себя ещё паршивей.

Поэтому, когда Лекс останавливает "Краун" у моего дома, я не тороплюсь выходить из машины и жду, пока он закончит телефонный разговор. Напротив забора всё так же припаркована тонированная "Тойота", и теперь этот факт тоже начинает удручать. Я ведь не сделала абсолютно ничего противозаконного, а теперь вынуждена считать себя преступницей. От жалости к себе хочется расплакаться прямо сейчас, но я терплю, загоняя желание проявить неуместную слабость вглубь сознания и откладывая его на потом.

Когда Волков заканчивает разговор и убирает телефон обратно в подстаканник между сиденьями, прошу:

— Останься сегодня снова, пожалуйста.

Если Лекс не согласится — я не стану просить дважды. Не настолько это страшно, в конце концов, остаться одной.

— У меня кончился запас рубашек и в любом случае нужно домой — переодеться… — начинает он, но потом переводит на меня взгляд, такой же, как у его матери: сканирующий. Определяющий, что со мной не так. Для того чтобы понять, что, оставшись одна, я совсем расклеюсь, ему требуется минута. — Поехали ко мне.

Не дожидаясь ответа, он выезжает с парковки и вскоре "Краун" снова мчит по ночному городу. Молнии, сверкающие на фоне тёмного неба, контрастно подчёркивают красоту архитектуры Владивостока. Каждая вспышка — мгновение, когда мир замирает, и всё внимание сосредоточено на том, что озарил световой всполох: дома, магазины, арт-объекты. Грома теперь не слышно за музыкальными басами, а дождь так и не пошёл.

Любопытство — слишком сильное чувство, такое же яркое, как молния. Сейчас оно затмевает собой и колкую неуверенность, и едкий страх, и жгучую вину. Я ведь толком ничего не знаю о том, где живёт Алекс, а теперь, получается, напросилась в гости? Кажется, это невежливо, но что значит вежливость для того, кто впервые появился у меня дома во время обыска, а во время второго визита выбросил в мусорное ведро все сладкие сиропы и топпинги из шкафов?

На дорогах свободно, и до Баляевской развязки мы добираемся быстро. Здесь "Краун" сворачивает на перекрёстке, втискивается в узкий проезд между двух рядов разноцветных автомобилей, стоя́щих так близко друг к другу, что я не уверена, что каждый из водителей сумеет выехать, никого не задев. Алекс паркуется у серой панельной высотки — третьей в строю таких же. Из десятка фонарей, установленных для освещения узкого двора, горит только один, да и тот слишком далеко от подъезда.

Волков тушит сигарету, забирает с заднего сиденья пару тёмно-синих папок-скоросшивателей и открывает для меня пассажирскую дверцу. Похолодало и, выйдя на улицу, я поплотней запахиваю пиджак. Озираюсь по сторонам. Справа от нас — остов сгоревшей машины. А вон там, дальше — темнеет пятно от ещё одной. Появиться здесь одной в такое время я бы не рискнула, но Лекс внешне спокоен, поэтому мне не страшно. Даже когда на входе в подъезд мы сталкиваемся с шумной компанией молодёжи хулиганского вида. Каждый из парней уважительно здоровается с моим спутником, и все они расступаются, освобождая проход.

Лифт — грохочущий и узкий, но рабочий, доставляет нас на нужный этаж, в центр освещённого парой мигающих тусклых ламп коридора. Заинтересованно рассматривая всё вокруг, я только здесь отмечаю, что всё это время мы молчим. Лекс шагает передо мной к одной из одинакового ряда железных дверей. Гремит связкой ключей в тишине коридора. Отсвет молнии мелькает в маленьком подъездном окне, высвечивая профиль Волкова в полумраке.

— Входи, — он первым нарушает безмолвие, пропуская меня в квартиру, а когда я оказываюсь внутри, щелчком выключателя зажигает свет.

Дверь закрывается. Лекс замирает за моей спиной. В маленькой прихожей просто, тепло и чисто. Дома я снова думала бы о Сахарове, мучила саму себя воспоминаниями об обыске, плакала бы, собирая на полу мансарды разбросанные книги. Но смена обстановки оказалась правильным решением. Здесь и сейчас мне хорошо и спокойно. С удовольствием стаскиваю с ног туфли, от которых успела устать, стягиваю с плеч пиджак, поворачиваюсь и вручаю его хозяину. Прошу негромко:

— Налей, пожалуйста, чай.

И лишь наткнувшись на поражённый взгляд, понимаю, что Волков ожидал от меня совершенно иной реакции на свою квартиру и дом, в котором она вообще расположена. Ещё бы. Сначала заявления Никиты о том, что я привыкла к роскоши и комфорту, потом обыск в моём доме, где без учёта котельной в цоколе три этажа, а с учётом — четыре. Не могу сдержать усмешки. Лекс, наверное, думал, что я сбегу ещё при виде исписанного ругательствами лифта и мигающей лампочки в коридоре подъезда.

— Если только без сахара, — тоже усмехается он в ответ и, кажется, поверив в то, что я не сбегу, тоже разувается.

Торгуюсь, не слишком рассчитывая на успех:

— Ну хотя бы ложку! Одну!

— У меня просто нет сахара — я его не ем. Но есть полкоробки «Птички». Там как раз остались твои любимые лимонные конфеты.

Запомнил. Значит, он любит или ванильные, или шоколадные. Почему-то мне кажется, что вторые.

Раздумывая над тем, угадала я или нет, прохожу за ним на кухню — такую же небольшую, как и прихожая. Ремонт здесь не самый актуальный, такой был в моде лет десять назад, но мебель целая и аккуратная, а вокруг чистота, возможно оттого, что сам хозяин появляется здесь нечасто.

Пока греется чайник, я узнаю́, что помимо прихожей и кухни в квартире есть гостиная с двуспальной кроватью в узкой нише, диваном, и платяным шкафом. Противоположную от шкафа стену украшает плазменный телевизор с подключённой к нему игровой приставкой. Но главной достопримечательностью логова Алекса по праву можно считать застеклённую панорамными окнами лоджию — просто огромную по меркам самой квартиры, с двумя плетёными креслами и потрясающим видом на ночной город.

Сейчас, когда молнии со всех сторон режут беззвёздное небо, вид настолько восхитительный, что я заворожённо замираю у окна, разглядывая огни домов, машин и раскинувшегося внизу торгового комплекса. Поэтому Алекс приносит для меня чай и конфеты с кухни. Сам он пьёт кофе и приоткрывает форточку, выпуская в ночь сигаретный дым.

— Нельзя открывать форточку во время грозы, — поучительно заявляю я, отпивая глоток чая из кружки. — Молния может залететь в окно, а это смертельно опасно.

— Забавно, что учить меня тому, как сохранить свою жизнь, вздумала девушка, игнорирующая собственный диабет.

Он глубоко затягивается, и сигарета подмигивает красно-оранжевым огоньком.

— Это не диабет, а просто небольшие проблемы с сахаром. И я серьёзно, — ворчу я и заедаю недовольство лимонной конфетой. С ней даже несладкий чай вполне терпим.

— Так и я серьёзно, — парирует он. — Вероятность поражения человека молнией примерно один к шестистам тысячам. При том что погибает от этого лишь треть пострадавших. За время своей работы я ни разу не выезжал на труп человека, погибшего от молнии.

— А от диабета? — зачем-то спрашиваю я.

С Сахаровым мы не затрагивали подобных тем. Сейчас я понимаю, что все наши разговоры всегда были слишком поверхностны и практически не важны. Так могли бы общаться соседи или дальние родственники: о погоде, природе и планах на день. Я ведь совсем его не знала. Или боялась, что, копнув глубже, найду в нём то, что мне не понравится, и привычно пряталась от реальности за стёклами розовых очков? С Алексом иначе. Его мне хочется узнать настолько, насколько он сам позволит. Но он отвечает коротко:

— Выезжал.

Отпивает кофе и снова затягивается сигаретным дымом, давая понять, что подробности рассказывать не намерен.

Я о многом ещё могла бы спросить, но допиваю чай молча и съедаю пару конфет. Больше не хочется. Когда их в избытке, теряется весь азарт. Заодно по тому, что конфеты в тёмно-синей коробке остались лимонные и ванильные, выясняю, что в своих догадках оказалась права:

— Ты любишь шоколадные. — Не спрашиваю, потому что спрашивать бессмысленно, и Алекс кивает.

Тушит сигарету в доверху переполненной окурками пепельнице. Допивает кофе несколькими большими глотками и произносит:

— Пойдём, найдём тебе что-нибудь переодеться.

Так я обзавожусь одной из бесчисленного количества белых рубашек, которую, приняв душ, примеряю у зеркала в ванной. Задняя часть моего наряда прикрывает ягодицы и при хорошей фантазии вполне может сойти за ночнушку, хоть и очень короткую. Застёгиваю обновку на все пуговицы и закатываю длинные рукава. Умываю лицо и, выдавив на указательный палец зубную пасту, чищу зубы. После этого, воспользовавшись тем, что Алекс споласкивает кружки на кухне, проскальзываю в кровать и забираюсь под одеяло.

И понимаю, что это в отличие от меня, специально приготовившей гостю чистое постельное бельё, Волков о подобном даже не подумал. А мне, кажется, предстоит думать об этом всю сегодняшнюю ночь: каждая ниточка ткани пахнет той самой свежестью с примесью цитруса, которой пахнет он сам. А когда хозяин квартиры дефилирует мимо меня в одних только обтягивающих боксерах, сон снимает как рукой.

Когда то же самое делал Сахаров, мне было практически безразлично. Это как с конфетами: когда их можно, их не хочется, а когда нельзя — за каждую из них можно продать душу. При этом Волков, словно нарочно, медленно расправляет диван, достаёт из шкафа подушку и одеяло, обустраивая себе место для ночлега. В костюмах он казался худым, но теперь выяснилось, что тело у него красивое, подтянутое, с рельефными мышцами, на груди вьётся татуировка, а полоска волос, спускающаяся от груди к боксерам, не светлая, а тёмно-русая.

— А ты сам не хочешь что-нибудь одеть? — бормочу я, понимая, что после такой демонстрации не усну.

Судя по довольной улыбке, Волков прекрасно понимает, какое впечатление производит на меня:

— Обычно я вообще сплю без белья, конфетка, — заявляет он и вздыхает с притворным сожалением: — Исключительно ради тебя вторую ночь подряд приходится игнорировать традиции.

Поняв, что его не переубедить, отворачиваюсь и на всякий случай, закрываю глаза. Теоретически, чтобы уснуть, не помешало бы ещё нос закрыть, чтобы приятный цитрусовый аромат перестал щекотать ноздри. И уши тоже закрыть — чтобы не слышать, его шаги, когда выключает свет, и то, как он ворочается на диване, устраиваясь поудобнее. И отключить мысли — чтобы перестали настойчиво прокручивать только что увиденное, как Гиф-изображение на повторе.

Зато хоть что-то приятное посмотрела на контрасте с неприятными событиями последних дней.

— Спокойной ночи, — как ни в чём не бывало желает Алекс, и я отвечаю ему тем же, но таким недовольным тоном, чтобы ему тоже не спалось.

Вскоре за окнами начинает греметь так сильно, что, кажется, будто содрогается всё вокруг. Начинается дождь. Внезапный и резкий, с порывами ветра, от которого крупные капли пулями бьют по стёклам. Отсветы молний делают стену напротив кровати похожей на проектор с танцующими тенями предметов мебели и оконных рам.

Чтобы отвлечься, мысленно возвращаюсь к обочине Шаморовской трассы и следам протектора на желтеющей траве. Тот, кто привёз мою машину туда, однозначно был вместе с Сахаровым. Или был самим Сахаровым. Но откуда взялась кровь и что произошло после?

— Знаешь, конфетка, я понятия не имею, как Макс умудряется спать на этом диване, — доверительно сообщает Волков и, не дожидаясь моего разрешения, перемещается на кровать.

Матрац со скрипом проседает под его весом, а я отчего-то задерживаю дыхание, несмотря на то, что кровать достаточно велика, чтобы мы оба могли поместиться на ней, не касаясь друг друга. Но он касается. Пробирается под одеяло. Притягивает к себе, глубоко вдыхает, щекоча волосы у виска. А я, почти не дыша, осознаю, что не испытываю дискомфорта от того, что этот человек нарушает моё личное пространство — ту дистанцию, которая нужна каждому для внутренней гармонии. Потому что нет между нами никакой дистанции и, кажется, не было никогда.

Повинуясь касаниям его пальцев, обжигающим кожу через тонкую ткань рубашки, желание раскалённым воском стекает от груди к животу и ниже. Дыхание Алекса тяжелеет, а моё, ведо́мое, подстраивается под этот ритм. Сердце стучит в такт грохоту капель дождя по оконным стёклам, а связные мысли мгновенно покидают голову. Мне так хорошо, что я сама плавлюсь и таю в его руках. Но окончательно раствориться в этом потоке чувственности не дают воспоминания о словах Олеси: «после этого он перебивался романами без обязательств». Потом память услужливо подкидывает сказанное самим Алексом: «сейчас я не тот, с кем стоило бы начинать отношения». Завершает этот марафон отрезвляющего самокопания образ Сахарова, брезгливо цедящего: «с тобой можно было спать, только представляя директорское кресло в Альянсе».

Что в таком случае представляет Волков, раз решил изменить своё мнение? Или он его не менял, и я — очередной роман без обязательств в череде таких же?

После этого горячая пелена влечения, которой я готова была поддаться только что, спадает окончательно, и из груди против воли вырывается жалобный всхлип. И от него, такого короткого и еле слышимого рушится плотина, что сдерживала лавину слёз, копившихся с самой пятницы. Мгновенно дыхание из тяжёлого превращается в прерывистое, а в груди всё дребезжит, как в посудной лавке при землетрясении. Сама я дрожу, еле сдерживая рыдания, а подушка становится мокрой и горячей.

Лекс замирает на пару мгновений, потом разворачивает меня к себе, всматривается в мерцающем от молний полумраке:

— Я обидел тебя?

Но у меня даже ответить ничего не выходит. Голос не слушается, а вместо слов получается выдать лишь не поддающийся определению булькающий звук и отрицательно мотнуть головой — отчаяние топит меня, словно морская волна, из которой не выбраться. Да и какими словами объяснить ту кашу, что сейчас творится в голове?

К счастью, Лекс не требует объяснений, лишь прижимает к себе ещё крепче, почти до боли, убаюкивает, гладит по волосам, кажется, даже шепчет что-то успокаивающее, но я не слышу и не воспринимаю ни слова. Касаясь мокрой щекой его груди, чувствую стук сердца. В сознании всё перемешалось, и думать о чём-то конкретном не получается. Я просто плачу, теперь уже в голос. Так, как не плакала, наверное, с лета — с самого расставания с Сахаровым. Никак не могу заставить себя успокоиться, даже понимая, что в глазах Алекса теперь выгляжу той ещё истеричкой.

Не знаю, сколько времени, так проходит: несколько минут, или несколько часов. Но всему свойственно заканчиваться — заканчиваются и мои слёзы. Лицо мокрое, дыхание дрожит, и я беспрестанно шмыгаю носом, но плакать становится больше нечем. Волков не перестаёт гладить и утешать меня. Наверное, он не прочь услышать объяснения моей неожиданной истерике, но вместо них, едва сумев снова связывать слова в предложения, я бормочу:

— Хочешь, я уйду на диван?

— Не хочу, — шёпотом отвечает он. — Спи, конфетка.

В голове теперь пусто. Слёзы отняли последние силы. И как ни странно, через несколько минут убаюкивающих поглаживаний, я погружаюсь в сон без сновидений.