Глава 16. Кто, если не мы
«Узнай Милана, что вместо того, чтобы использовать возможность провести с Лексом ночь в переносном смысле, я разревелась и провела в прямом — засмеёт» — стало первой оформившейся после пробуждения мыслью.
За эту ночь я просыпалась несколько раз. В первый: чтобы не сразу понять, где я и кто меня обнимает, а поняв, успокоиться и уснуть снова. Во второй: чтобы осознать, что дождь закончился и стало тихо. Настолько, что слышно не только ровное дыхание Алекса, но и шум машин на дороге за окнами. В третий: заметить, что за окнами светает, а Волкова в постели уже нет, но судя по шуму воды в ванной, он сбежал не слишком далеко.
Сахаров пару раз видел, как я плачу, и оба раза говорил «тебе нужно побыть одной и успокоиться». После этого Ник тут же находил неотложные дела, требующие его незамедлительного присутствия. А Лекс успокаивал. С одной стороны, у него вряд ли был выбор, с другой — не припомню, чтобы кто-то вообще ко мне так относился.
Сонное состояние не желает отпускать, а после того как я вчера выплакала все слёзы, в голове пусто, как в степи, где ветер катит по безжизненной равнине шарики перекати-поля.
Зато теперь можно творить новые глупости с чистого листа.
Лёжа в постели, зеваю и потягиваюсь. С утра бельё ещё сильнее пахнет цитрусовым парфюмом Волкова, я и сама тоже им пахну, но этот аромат слишком нравится мне, чтобы на него жаловаться. Поэтому встаю в отличном настроении. Плакать больше не хочется, и, хотя происходящее осталось столь же непонятным и пугающим, как вчера, теперь я отчего-то уверена, что у меня хватит сил, чтобы со всем справиться.
Иду на кухню, но в коридоре сталкиваюсь нос к носу с Алексом, выходящим из душа.
— Проснулась, конфетка, — невозмутимо констатирует он, в то время как я снова выбита из колеи, потому что на нём не надето абсолютно ничего, кроме обёрнутого вокруг узких бёдер полотенца.
И вопреки логике о том, что раз Лекс раздет, стесняться тоже должен именно он, я краснею и смущённо отвожу взгляд, бормоча:
— Доброе утро.
Проскальзываю мимо него в ванную, чтобы избавить себя от необходимости разглядывать в ярком освещении всё то, что и без того вчера неплохо успела рассмотреть в полумраке. Стоя у раковины, пытаюсь смыть румянец с горящих щёк прохладной водой. Откуда он вообще взялся? Как будто я никогда полуодетого мужчину не видела. Видела же, и даже чуть не вышла замуж за экземпляр, любивший полуголым разглядывать самого себя перед зеркалом. Почему тогда именно на Лекса реакция как у глупой школьницы на симпатичного старшеклассника?
— Ты вовремя, — комментирует он, когда, покончив с умыванием, я всё же на свой страх и риск появляюсь на кухне.
К счастью, Волков удосужился надеть штаны, оставшись без футболки. Но я не решаюсь указывать на этот недочёт, понимая, что с его тягой к эксгибиционизму, назло мне, он вполне может и штаны снять. И хорошо ещё, если под ними что-нибудь есть.
Осторожно любопытствую:
— Почему?
— Потому что масло уже нагрелось, а я не успеваю.
Масло, действительно, уже шкворчит в оставленной на плите сковородке. Заглянув за плечо Алекса, обнаруживаю на деревянной дощечке порезанные мелкими кубиками красный лук, сладкий перец и помидоры.
— Что это будет? — спрашиваю я, глядя на то, как он отправляет овощи на сковороду и помешивает плоской деревянной ложкой.
— Омлет.
Я по-хозяйски оцениваю имеющиеся на столешнице продукты: тонкие пласты бекона, которые Лекс как раз достаёт из упаковки, пучок зелени, бумажный конвертик специй. Отмечаю, чего не хватает, и без просьб оборачиваюсь к холодильнику, чтобы достать оттуда недостающий продукты.
Смешиваю яйца и молоко в глубокой тарелке, добавляю специи, взбиваю вилкой.
— А сыр зачем? — интересуется Волков, добавив нарезанный бекон к овощам.
Пожимаю плечами:
— Так вкуснее.
Он, как ни странно, не спорит, а, забрав у меня сыр, сам трёт на тёрке. Пространство кухни слишком маленькое, и мы то и дело касаемся друг друга, не то случайно, не то намеренно — не разберёшь. Несмотря на гудение вытяжки, ароматы вокруг витают такие, что аппетит просыпается зверский. Готовить с Лексом — одно удовольствие: он без слов понимает, когда добавить ингредиенты, когда накрыть крышкой, а когда убавить огонь. Мы не только не мешаем друг другу, а, забыв о разногласиях, движемся как слаженная команда.
Я посыпаю готовый омлет зеленью — Волков достаёт тарелки. Я выкладываю на них готовое блюдо — он наливает нам обоим растворимый кофе. Я достаю столовые приборы — он убирает в раковину испачканную во время приготовления посуду.
Устраиваюсь с тарелкой у подоконника — отсюда удобно смотреть в окно через лоджию. Погода на улице улучшилась. Ветер гонит по серому небу облака и носит по воздуху оборванные ночным ливнем листья. Машины уже мчатся сплошным потоком по извилистой дороге внизу: трут шинами влажный асфальт, разбрызгивают лужи и недовольно сигналят.
Лекс тоже занят: раскрыл перед собой одну из папок-скоросшивателей и листает содержимое. Почти не глядя в тарелку, он одной рукой отправляет в рот омлет, вилку за вилкой, а второй — пишет на обрывке листа какие-то неразборчивые карандашные заметки. Я стараюсь не отвлекать, поэтому за завтраком мы почти не разговариваем, по крайней мере, до того момента, как на очередной из перевёрнутых Волковым страниц не обнаруживается фото трупа. Цветное, детальное и достаточно крупное для того, чтобы от одного мимолётного взгляда отпечататься в моём сознании.
Человек на изображении подвешен за шею в захламлённом помещении, напоминающем склад или гараж. Выглядит жутко, и по телу разбегается россыпь неприятных мурашек.
Только что съеденный омлет моментально встаёт поперёк горла, и я вынуждена шумно проглотить его ещё раз и отвернуться. Хотя картинка увиденного всё равно застряла перед глазами, не желая улетучиваться из памяти. Она занимает почётное место в картотеке мрачных предположений о том, что могло случиться с Сахаровым, и я сдавленно интересуюсь:
— Что это?
— Спорное дело. — Волков останавливает не донесённую до рта вилку и поднимает на меня взгляд. Кажется, погрузившись в изучение документов, он вообще о моём существовании до этой минуты не вспоминал. — В последние дни я совсем не успеваю работать. Теперь ещё и дежурства эти. А с делом нужно разобраться в ближайшие две недели.
Лекс переворачивает страницу. На следующей — мелкие буквы текста, и я осторожно выдыхаю. Интересуюсь не столько искренне, сколько для поддержания беседы, которую сама начала:
— Почему спорное?
— Этот мальчишка — Игнат Куликов, был убит, — объясняет Волков с полным ртом и запивает омлет кофе. — Вот только эксперты не дают однозначного ответа о том, его ли почерк в предсмертной записке, никак не объясняют сопутствующие повреждения на теле погибшего и указывают на то, что странгуляционных[11] борозды на его шее целых три: две прижизненных, а одна — посмертная.
Алекс действительно увлечён работой: когда он рассказывает о деле, у него воодушевлённо загораются глаза. Кажется, Волков даже всерьёз подумывает о том, чтобы вернуть предыдущую страницу и показать мне эти самые борозды, но вовремя понимает, что не стоит. Накалывая вилкой последний кусок омлета в тарелке, он продолжает:
— Поскольку убийцу найти проблематично, для статистических показателей отдела, и для Прокопьева, который за эти показатели переживает, выгодней прекратить дело, представив самоубийством.
— А ты собрался искать убийцу сам? — забыв о завтраке, догадываюсь я.
— Нет, конечно. Искать — задача оперативников. Мне нужно понять, что именно произошло, дать им поручения, направить по нужному следу. Но на сегодняшний день у меня ничего нет, кроме собственных мыслей, противоречивых заключений экспертов и путанных показаний свидетелей.
Теперь в его голосе досада. Алекс из тех, кто привык искать справедливость даже там, где её отродясь не водилось. Я тоже из таких, но в его случае вряд ли сумею чем-то помочь и понимаю: единственное, что в моих силах — не отвлекать. И без того из-за пропажи Сахарова Лекс вынужден был возиться со мной на протяжении последних дней.
Но молча допивая кофе, я внезапно понимаю, что у отвода Волкова от моего дела есть один существенный минус — теперь расследование целиком в руках Прокопьева, которому, как оказалось, до справедливости дела нет, лишь бы статистические показатели следственного отдела были в норме.
Бросаю взгляд на часы и забываю посмотреть время, потому что и стекло, и циферблат объединяет маленькое и ровное отверстие, словно от пули. Ошеломлённо интересуюсь:
— Ты что стрелял в часы?
Кивни он, я бы не удивилась. Честно говоря, после фотографий трупа за столом, моя способность удивляться вообще несколько атрофировалась.
— Не я, — отмахивается Волков и, решив не оставлять моё любопытство неудовлетворённым, всё же объясняет: — Один знакомый. Ему не понравилось, что они идут слишком быстро.
— Оригинальные у тебя знакомые.
Алекс закатывает глаза:
— Не надо так на меня смотреть. Это же Сельская, контингент здесь специфический, но я умею поддерживать добрососедские отношения. И пистолет травматический. От боевого след был бы заметнее.
Мои познания в оружии абсолютно нулевые, и я понятия не имею, чем они вообще отличаются. Но из вежливости интересуюсь:
— А у тебя боевой?
— Угу, — кивает Лекс, забирает у меня тарелку и включает воду в раковине. А заметив мою опаску, добавляет: — Я ни разу не стрелял из него за пределами тира и не планирую. Но в работе так гораздо удобнее. Слова человека с пистолетом отчего-то кажутся людям более убедительными, чем слова человека без пистолета.
Звучит логично, но, видимо, обескураженность на моём лице никуда не делась, потому что Лекс с усмешкой добавляет:
— Я выстрелю, только если буду готов лично съесть после этого каждую гильзу.
Он поднимается из-за стола и отодвигает меня от раковины, говоря, что мыть посуду в гостях — плохая примета. Я в приметы не верю, но привыкла к тому, что тарелки моет посудомоечная машина, поэтому не сопротивляюсь. Есть особое удовольствие в том, чтобы наблюдать за тем, как другие работают. Особенно если эти другие футболку так и не надели. Возвращаюсь за стол и любопытствую.
— А зачем есть гильзы?
— Затем, что каждый патрон номерной и если я его использую, придётся как минимум — написать тонну рапортов и объяснительных, а как максимум — доказывать в суде необходимость самообороны. Не самые приятные перспективы, как ни посмотри.
При этом, говоря о рапортах, он кривится так, словно этот вариант выглядит для него наиболее ужасным.
После завтрака и короткого «ну пока», мы разъезжаемся: Алекс — на очередное происшествие, о котором ему только что сообщили по телефону, а я — домой. Он не провожает взглядом машину моего такси. Не обнимает на прощание. Не даёт никаких обещаний встретиться или созвониться. Словно не было между нами ничего: Лекс не целовал меня никогда, не обнимал, не успокаивал и не кормил завтраком. Словно с этой минуты каждый из нас снова сам по себе. И пока украшенный «шашечками» белый "Приус" мчится в сторону Второй речки, я угрюмо смотрю в окно, пытаясь воскресить утраченный оптимизм.
Зато дождь кончился. Зато я еду домой. Зато на работу сегодня не нужно.
Хотя, то, что на работу не нужно — это скорее минус, чем плюс. Потому что, оказавшись дома, я первым делом переодеваюсь, вторым — меняю воду в букете пионов, третьим — навожу порядок в комнатах на мансардном этаже. И, освободившись через пару часов, понимаю, что мне теперь абсолютно нечем себя занять.
Ни книги, ни соцсети, ни кино не могут отвлечь, поскольку голова занята тем, что Прокопьев ищет Сахарова спустя рукава. И когда он его в таком случае найдёт? Сколько ещё ждать? Вот Лекс бы точно справился с этой задачей, но он теперь отстранён и занят обрушившимися на него из-за меня двухнедельными дежурствами и другими делами.
Раньше я всё равно сидела бы и медлила. Это так привычно — ждать, пока проблемы решатся сами собой или найдётся кто-то, способный решить их за меня. Но сегодняшняя ночь что-то изменила во мне. Вселила надежду на то, что я и сама что-то могу. Может, я и не «тигр, которому сунь палец — отхватит руку», но я тоже могу попробовать во всём разобраться. Поэтому, не дав себе возможности передумать, снова вызываю такси и через полчаса оказываюсь у дверей квартиры Никитиных родителей.
Беседы со Светланой Иосифовной и раньше были для меня серьёзным испытанием — эту высокую, широкоплечую женщину со взглядом и носом коршуна сложно не опасаться. Теперь же, чтобы решиться на разговор, я на несколько секунд прикрываю веки и глубоко дышу. И всё же, поддавшись сомнениям в необходимости опрометчивого поступка, пальцы замирают на мгновение, прежде чем нехотя, но решительно коснуться дверного звонка.
— Явилась, значит, — выдаёт несостоявшаяся свекровь, загораживая плечами свет из дверного проёма.
Она сказала бы что-нибудь более жёсткое и резкое, но то ли многолетняя дружба с моими родителями, то ли то самое воспитание, на которое то и дело пеняла мне мама, не дают Светлане Иосифовне начать бросаться обвинениями с порога. Именно на это я и рассчитывала, отправляясь сюда, и искренне рада тому, что оказалась права.
После короткого приветствия интересуюсь:
— Я могу войти?
Она окидывает меня презрительным взглядом, кривится, но отходит, впуская в квартиру. Выжидательно скрещивает руки на груди. Вероятно, ждёт объяснений моему неожиданному визиту, и я спешу их дать, пока меня не выставили за дверь:
— Светлана Иосифовна, я хотела бы поговорить с вами о Никите…
— А извиниться ты не хотела? — вскидывается она.
Теоретически она тоже могла бы извиниться за то, что обвинила меня в пропаже собственного сына, совершенно не разобравшись в ситуации. Но вряд ли такие мысли посещали её голову, украшенную обесцвеченной до желтизны шевелюрой. Возможно, было бы правильней капитулировать и начать разговор с извинений, но я вряд ли сумею, поэтому твёрдо говорю:
— Я непричастна к исчезновению Никиты.
— Следователи разберутся, — цедит она. — И ладно бы только это! Вместо того чтобы сочувствовать или хотя бы изобразить переживания, ты, будто бы назло, прилюдно целуешься с незнакомым белобрысым мужиком!
Если я скажу, что поцелуй был нужен для дела и мужик не такой уж и незнакомый, это мало изменит ситуацию, поэтому я выдаю наиболее логичное, на мой взгляд, объяснение:
— Мы с Ником расстались несколько месяцев назад, Светлана Иосифовна. — Поняв, что пора посвятить её в обстоятельства нашего разрыва, добавляю: — Поскольку он предпочёл мне другую.
Я ведь тогда не стала ничего рассказывать ни своим родителям, ни его, позволив Сахарову выдать за правду собственную версию произошедшего. Но если я ожидала, что после моих слов собеседница кардинально изменит своё мнение благодаря хотя бы женской солидарности — не тут-то было:
— Подумаешь, с кем не бывает?
Действительно. То, что матери априори защищают своих детей, какие бы кошмарные поступки те ни совершили — природой заложено. Расстроили кого-то? Предали? Ударили? Убили? Подумаешь, с кем не бывает. И Светлана Иосифовна — образец матери, в обратном её не упрекнёшь.
— Могу я зайти в его комнату? — перехожу я сразу к делу и, не дожидаясь встречного вопроса, объясняю: — Светлана Иосифовна, я не меньше вашего хочу понять, где Ник и что с ним произошло.
После нашего расставания, Сахаров жил с родителями, и есть надежда на то, что именно здесь получится найти какие-нибудь подсказки к тому, где он может быть.
— А зачем тебе его искать? — недоверчиво любопытствует хозяйка, важно шествуя по коридору впереди меня. — Для этого есть специально обученные люди.
Решаю не посвящать её в собственные сомнения относительно компетентности этих людей и пожимаю плечами. Выдаю логичное, но не слишком искреннее:
— Переживаю. Мы ведь жили вместе — не чужие друг другу люди.
— Здесь и так следователи уже все дважды перерыли, — вздыхает она, меняя гнев на подобие милости, и отходит с прохода, пропуская меня в комнату Ника: — Но хочешь смотреть — смотри.
Она делает мне одолжение. И на том спасибо. Обвожу комнату взглядом, не зная, с чего начать: полутораспальная кровать, компьютерный стол, шкафы — платяной и книжный, огромный портрет Есенина на стене с надписью «коль гореть, так уж гореть сгорая». Очень похоже на жизненный девиз Ника, умудрившегося в очередной раз навлечь на себя какие-то проблемы и тянущего меня за собой.
Вернув внимание к последней фразе собеседницы, переспрашиваю:
— А почему дважды?
— Ну так сначала вечером в воскресенье много людей приезжало с Игорем — он когда-то с Никитушкой в одном классе учился. Они осмотрели здесь всё, со мной долго говорили, но забирать ничего не стали. И вчера после обеда другой следователь заходил — сказал, для дела нужно ещё раз на комнату взглянуть. Видишь, ищут они моего сына, вон сколько народу задействовали! — это, последнее, она добавляет с нескрываемой гордостью, дескать «вон какого важного мужчину ты потеряла».
Но меня это мало расстраивает, даже немного удивляет. Не сразу понимаю, что именно цепляет, царапает сознание, словно кусок арматуры, торчащий из бетона на готовом к принятию объекте. И когда понимаю, интересуюсь, словно бы невзначай:
— А как выглядел этот второй, который вчера приходил?
— Да обычно выглядел, — пожимает плечами мать Сахарова. — Представительный такой, в костюме, волосы светлые.
Она хлопает себя по карманам халата и, вытащив из одного успевший помяться прямоугольник чёрного картона, протягивает мне:
— Вот, даже визитку оставил. Сказал звонить, если будут какие-нибудь новости о Никите. Толковый, вопросы мне задавал по существу, сразу видно, что в деле он ещё больше Игоря разбирается.
Смотрю на золотистые буквы имени и отчества человека, который терпеть не может, когда его так называют. Ещё бы ему в деле не разбираться. Вот только приезжал Лекс после обеда, а отвели его от этого дела ещё с утра. При том что весь вчерашний день он и без того разрывался на выезды от происшествия к происшествию, когда только время нашёл — непонятно?
— Угу, — отзываюсь я, удивляясь тому, как обычно внимательная к мелочам Светлана Иосифовна не догадалась, что «представительный, толковый, светловолосый» и «незнакомый белобрысый мужик» — это одно лицо.
Брожу по комнате, пытаясь понять, что именно может указывать на нынешнее местонахождение Ника. Может, проще сразу позвонить Алексу и спросить, что нашёл он? И вообще, какого рожна сюда приезжал?
Стол пуст. Под внимательным взглядом Светланы Иосифовны я задумчиво выдвигаю ящики, в которых нет ничего примечательного: канцелярия, спутанные провода телефонных зарядных устройств, открытка «С Днём защитника Отечества» без подписи, жёлтая игорная фишка из «Тигре де Кристал» и помятый флаер стоматологической клиники.
Дёргаю на себя дверцы платяного шкафа. Нахожу в нём бардак и тяжёлый аромат Сахаровского парфюма. Подумать только, когда-то он мне нравился: густой и сладкий. Сейчас запах кажется приторным, маслянисто-горьким и отдаёт гнилью. На контрасте с ним вспоминается то, как пахнет Алекс: приятной свежестью и прохладой. Оказывается, восприятие запахов тоже от отношения к человеку зависит.
— Ну и как успехи? — скептически интересуется хозяйка.
Она всё это время наблюдает за мной, скрестив на груди руки: снисходительно и немного свысока. Возвышается, словно надсмотрщик над рабами в Древнем Египте. Её присутствие отвлекает, мешает думать. Но она и раньше никогда в меня не верила, считая, что без её Никитушки рядом я — пустое место.
— Куда мне до толковых следователей, — усмехаюсь я и подхожу к книжному шкафу.
Здесь вряд ли устраивали такой же беспорядок, как в моём кабинете, где каждую книжку переворачивали и трясли, выискивая ценные улики. Поэтому я делаю то же самое, но лишь с томами собрания сочинений Есенина, от которого Сахаров фанател. И как ни странно, в одной из книг удача мне улыбается — на пол выпадает небольшой листок.
Поднимаю и рассматриваю находку, верчу в руках. На потёртом клочке инициалы А.О. и шестизначная цифра. Это ни о чём мне не говорит, но я всё же интересуюсь:
— Могу я забрать это собой?
— Бери, — Светлана Иосифовна уже разглядела листок из-за моего плеча и сочла не сто́ящим интереса.
Больше ничего важного найти не удаётся, и, распрощавшись с матерью Ника, я возвращаюсь домой, размышляя о том, стоит ли говорить Лексу о том, что нашла или нет. С одной стороны: он может поделиться со мной соображениями, и вместе мы что-нибудь придумаем — меня ещё не оставило послевкусие приятного ощущения от того, как приятно было чувствовать себя с ним слаженной командой во время приготовления завтрака. Но есть ещё и другая сторона: во-первых, сообщив ему о собственных знаниях, придётся признаться в том, что я и сама ищу Сахарова. А во-вторых: вдруг этот звонок будет выглядеть в его глазах так, словно я ищу повод снова встретиться?
Мы ведь не договаривались ни о чём и теоретически вообще никакими отношениями не связаны. И если мои чувства к нему более-менее понятны, то его чувства ко мне — абсолютно нет. Алекс то тянется ко мне, то будто бы сам отталкивает. И я не хочу навязываться.
Всё ещё терзаюсь подобными мыслями во время ужина, когда Волков внезапно звонит мне сам:
— Какие планы на вечер, конфетка? — любопытствует он так, словно это не он с утра, проводив меня до такси, умчался на работу.
Будь на моём месте Милана, после такого прощания она из принципа заявила бы, что как раз сегодня крайне занята. Есть у неё теория о том, что мужчины нуждаются в дрессировке не меньше собак. При этом её жених — Марк любит шутить, что в дрессировке порой остро нуждается сама Милана. Я же, не придумав, к чьей теории примкнуть, растерянно отзываюсь:
— Никаких.
— Прекрасно, — резюмирует Лекс и сообщает: — Тогда собирайся, я заеду за тобой через полчаса.
Звучит интригующе, и я уже мысленно согласилась, но на всякий случай уточняю:
— Зачем?
— Мы поедем в кино.