Глава 20. Не по карману

Как осознать наличие опьянения? По спутанным мыслям? По подкашивающимся ногам? По заплетающемуся языку? Обычно я умею себя контролировать, если пью, но уже привыкла к тому, что, когда Волков в пределах видимости, всё в моей жизни идёт наперекосяк. На этот раз барная стойка внезапно качается и удаляется в неизвестном направлении.

— Тебе уже хватит, конфетка, — констатирует Лекс, не позволив неуклюже рухнуть к его ногам при попытке встать с кресла.

Он ведь сказал погулять, выпить, и поиграть на автоматах, а я послушно выполнила всё по заявленному плану, поэтому ругать меня не за что. Но он, кажется, не планирует. После короткого укоризненного покачивания головой расплачивается с барменом. Помогает мне добраться до огромной кровати в номере. Я падаю на неё не раздеваясь и не помня, скинула я туфли на входе или вообще, уподобившись Золушке, потеряла где-то по пути.

Ощущения паршивые. Снова всё вокруг кружится, а мысли в голове мутные, как вода в болоте. Мышцы скованы слабостью. Дыхание тяжёлое и рваное. Только теперь вспоминаю, что меньше недели назад обещала больше не употреблять алкоголь. Просто это была тяжёлая неделя, и вообще, по статистике, с неисполнимостью обещания «не пить» могут соперничать только обещания в вечной любви.

Подбираюсь к подушке, устраивая налитую свинцом голову поудобнее, и прикрываю веки. Организм требует сна, но вместо того, чтобы уснуть, я прислушиваюсь к монотонному голосу Лекса. Он где-то здесь, рядом, разговаривает по дежурному телефону, настойчиво трезвонившему последние десять минут. Бо́льшую часть юридических терминов и правоохранительного сленга я всё равно не понимаю, поэтому просто слушаю его, как шелест морского прибоя или шум дождя, не пытаясь разобрать предложения на слова.

Просто от присутствия Волкова рядом мне хорошо и спокойно. И жарко. Так, что я раскидываю в стороны руки, занимая бо́льшую часть кровати.

За окнами уже темно, и, бродя по номеру во время разговора, Лекс выключает свет, оставив гореть лишь неяркий светильник у окна. Так становится ещё комфортнее. Дыхание постепенно выравнивается, но заснуть так и не получается. Разговоры Волкова по телефону тоже никак не желают заканчиваться: после беседы с сотрудниками дежурной части он звонит Максу, прося его выехать на происшествие вместо себя, потом беспокоит ещё кого-то короткими, отрывистыми распоряжениями, следом опять говорит с дежурной частью, и круг звонков начинается по новой.

Мне даже некогда спросить о том, удалось ли ему узнать что-нибудь о Сахарове. Вдруг удалось? От этой мысли остатки сна спадают с меня окончательно. На плохо слушающихся ногах отправляюсь в ванную, где меняю платье на гостевой халат и долго плещу в лицо водой, смывая осыпавшуюся тушь.

— Как ты? — интересуется Алекс, когда я возвращаюсь — кажется, у него выдался перерыв в переговорах.

Отвечаю, стремясь поскорей снова принять горизонтальное положение:

— Есть вода?

Он садится на край постели, передаёт бутылку и ждёт, пока я сделаю несколько глотков, никак не разбавивших ощущение внутренней паршивости, но немного утоливших жажду. Здесь так темно и тихо. Нетрезвое сознание цепляет детали, отказываясь складывать их в общую картинку. Оранжевые акценты декора в номере, из-за полумрака кажущиеся приглушёнными. Контуры сопок за окнами, высвечиваемые лунным светом на фоне тёмно-синего неба. Расстёгнутые пуговицы и закатанные рукава рубашки Алекса. Изгиб его улыбки и блеск глаз.

— Опять происшествие? — интересуюсь я и возвращаю ему бутылку с водой.

— Два, — тихо отвечает он. — На одно выехал Макс, на другое — Даня. Но если будет третье, я сам уеду на такси, а тебе оставлю ключи от машины.

Зато пока он здесь, со мной.

Наверное, будь Волков в городе, поехал бы сам, и оттого, что из-за меня его коллеги вынуждены работать, чувствую себя неловко. Подумать только, я нарушила подписку о невыезде. В очередной раз что-то нарушила. Что со мной происходит вообще? Но сейчас мне очень не хочется, чтобы Лекс уезжал, хоть и сообщать об этом ему — лишнее. Вместо этого спрашиваю:

— Нашёл какие-нибудь зацепки?

— Только то, что Сахаров во время последнего своего визита проиграл достаточно крупную сумму, как и во время предпоследнего. Никаких намёков на то, где он вообще эту сумму взял. Здесь вообще пропагандируют политику так называемой ответственной игры и останавливают тех, кто проявляет явные признаки игровой зависимости, — пожимает плечами Алекс и тоже отправляется в ванную.

В его отсутствие забираюсь под одеяло. Не так давно было жарко, а теперь становится холодно, и я сворачиваюсь клубочком, чтобы согреться. Слушая монотонный шум воды, успеваю заснуть до того момента, как новый входящий вызов на телефон Алекса выдёргивает из полудрёмы.

— Всё-таки происшествие? — интересуюсь я, зевая, с надеждой на отрицательный ответ.

Но это просто Макс, который быстро сообщает что-то Волкову и кладёт трубку, не подозревая о том, что его звонок меня разбудил.

— Нет, спи, конфетка.

Радуясь тому, что он всё же никуда не уезжает, снова закрываю глаза. Даже улыбаюсь, зная, что в полумраке моей улыбки не видно. Опьянение немного отпустило, но в теле всё ещё плещется состояние безмятежной расслабленности. Я снова усну, совсем скоро, но, поняв, что Лекс собрался лечь на диване, тихо прошу:

— Побудь со мной, пожалуйста.

Ответом служит тяжёлый вздох. После этого, не открывая глаз, слышу, его шаги, скрадываемые ворсом ковролина. Воображение дорисовывает шорохам действия. Вот щелчком выключилась лампа у окна, погружая номер в полную темноту. Вот с шелестом осел на журнальный столик у дивана брошенный халат. Вот Лекс замирает у края всего на мгновение, но потом с тихим хрустом выглаженного постельного белья, он ложится на кровать — слишком большую для того, чтобы сразу оказаться ко мне достаточно близко.

Легко объясняя собственный поступок алкоголем, я сама придвигаюсь ближе до тех пор, пока спина не коснётся его тёплой груди. До тех пор, пока свежий цитрусовый аромат не окутает меня непроницаемым коконом. До тех пор, пока Лекс сам не прижмёт меня к себе, обняв одной рукой, и не коснётся губами моего виска. От этого мне так хорошо, что хочется раствориться в моменте, сохранить его, поставить на паузу, чтобы никогда не кончался. Вычеркнуть вчера, и не думать о завтра.

— Лекс, я не хочу быть для тебя очередным романом без обязательств, — шёпотом признаю́сь я темноте, которая, как и алкоголь, позволяет говорить то, что я не сказала бы при других обстоятельствах.

— Тогда прекращай ёрзать и засыпай, чтобы я тоже этого не хотел. — Его усмешка щекочет волосы на затылке. Интересуется, придав голосу серьёзности: — А кем хочешь быть?

— Не знаю.

— Скажешь, как определишься, — разрешает Волков и с новым смешком добавляет: — Но учти, что девушка, начинающая утро, выливая в раковину бутылку коллекционного Камю, мне не по карману.

Снова намёк на наше разное финансовое положение. Притом что он без просьб оплатил мой счёт на баре и наш номер. Тот же Ник уже несколько раз напомнил бы о необходимости разделить оплату пополам.

— Так сильно жаль Камю? — Сон никак не идёт, и я всё-таки ёрзаю, пытаюсь устроиться поудобней.

— Нет, — лениво объясняет Волков: — Коньяк Макс пил по рюмке, каждый раз, когда его Олеся выгоняла. Когда Камю закончился бы, он собирался сделать ей предложение.

Видимо, не я одна подвожу статистику и сомневаюсь в необходимости отношений с тем, кто проводит больше времени на работе, чем дома.

— Ну так пусть женится, коньяка ведь больше нет.

— Нет уж, — усмехается Лекс. — Чистота эксперимента нарушена, придётся заново начинать.

Пытаюсь повернуться к нему, хотя в темноте эмоций всё равно не разглядеть. Интересуюсь:

— Я — тоже эксперимент?

— Нет, — отвечает он неожиданно серьёзно.

Зря я вообще начала этот разговор. Не стоило.

— Зато ты мог два дня развлекаться, придумывая мне наказание, — напоминаю я. — Придумал, кстати?

— Скажу, как определюсь, — сонно шепчет он.

Когда мы засыпаем, моё дыхание становится ровнее и глубже, подстраиваясь под дыхание Алекса. Пальцы переплетаются с его пальцами. Его рука совершенно не по-дружески лежит на моём бедре. И последней мыслью ускользающего в сон сознания становится то, что он так и не объяснил мне, как именно меня нашёл. Предположим, следящие за домом оперативники видели мой отъезд, но неужели ехали следом до самого Тигре де Кристал? Тогда почему я не заметила? И как Лекс успел появиться здесь так быстро? Но я чувствую себя слишком уставшей и слишком пьяной, чтобы об этом думать. И даже сны в эту ночь предпочитают обойти меня стороной.

Утро начинается с противной трели дежурного телефона. Серое небо за окнами сливается с такими же серыми сопками. Сидя на постели, Волков отвечает на вызов, и пока он разговаривает, я смотрю на его спину и с трудом удерживаюсь от желания вырисовывать пальцем сердечки на гладкой коже. Это вчера я могла оправдать опьянением всё что угодно, а сегодня всё — акция закончилась.

Волков снова перевоплощается в серьёзную и сосредоточенную версию себя, у которой только работа на уме:

— Я выезжаю сейчас, но ты можешь остаться, если хочешь, — предлагает он, заметив, что я проснулась.

Но я всё же принимаю решение уехать вместе с ним в надежде на то, что по пути удастся поговорить. На сборы уходит десять минут, но вопреки ожиданиям, всё время в дороге Лекс проводит за телефонными разговорами, которые без перерыва следуют один за другим. Остановив "Краун" у моего дома, он всё ещё держит плечом телефон у уха, освободив руки для того, чтобы рулить и курить, выпуская в окно серый дым. Свободных рук для того, чтобы махнуть мне на прощание, у него не находится — Волков ограничивается коротким кивком. Я отвечаю тем же и провожаю отъезжающую машину хмурым взглядом.

Благодушное настроение, переполнявшее меня вечером, испарилось с рассветом. И если вчера оптимистично казалось, что в отношениях главное — не количество проведённого вместе времени, а качество, то сейчас я снова в растерянности. Волкову ведь вообще никакие отношения не нужны — с таким графиком странно, как он даже на романы без обязательств время находил.

Зевая, я возвращаюсь домой, где снова меняю воду в букете с пионами и подрезаю стебли. Цветы всё ещё выглядят свежими, и хочется, чтобы они были такими же, как можно дольше. Ловлю себя на глупой мысли, что пока пионы здесь — Лекс есть в моей жизни, а когда они завянут, наше общение закончится. Всё ведь началось именно с букета, словно он — ключевое звено цепочки событий, перевернувших мой привычный размеренный распорядок.

Решаю потратить день на то, чтобы окончательно протрезветь и выспаться. Первое получается лучше, чем второе, потому что, едва уснув, просыпаюсь от звонка Миланы:

— Поедешь вечером с нами в Мариинку? Там сегодня балет Раймонда.

Это красивая история про любовь с хорошим концом. Такие мне нравятся. Они помогают поверить в то, что и в жизни так бывает. Но спросонья не сразу вспоминаю о том, какой сегодня день недели, и радостное воодушевление вскоре сменяется мрачной предопределённостью. Пятница — день, когда я традиционно забываю о традиционном ужине с родителями. Вздыхаю, жалуясь подруге:

— Хотела бы, но не получится. Поеду уговаривать отца разрешить мне вернуться к работе.

— Удачи, — усмехается Лана в ответ. — Но на твоём месте я радовалась бы отдыху. Разрываясь между учёбой, работой и подготовкой к свадьбе, я жду медовый месяц не как возможность побыть наедине с Марком, а как шанс немного выспаться и передохнуть.

Но мне отдыхать не хочется. Хочется действовать. Снова погрузиться в свои проекты, разобраться с исчезновением Ника, стать той, кем я привыкла быть, потому что последние дни слишком сильно выбиваются из общей картины моей жизни. Это ощущается настолько негармонично, словно на портрет маслом кто-то маркером усы, шутки ради, пририсовал.

Поэтому вечером, мобилизовав остатки решительности, я собираюсь на ужин. Надеваю брендовое платье, которое даже мама вполне может счесть сносным, и привожу себя в порядок. Замазываю веснушки густым консилером и наношу макияж. Укладываю волосы. Надеваю утягивающее бельё, чтобы на ткани платья не было лишних складок. В ожидании такси в большом зеркале гостиной отражается та идеальная дочь четы Дубининых, которой я в действительности не являюсь, но сегодня очень хочу себя за неё выдать.

Закрывая калитку, замираю на мгновение. Нерешительно оглядываюсь на тёмно-синюю "Тойоту": не сочтут ли мою поездку к родителям новой попыткой побега. Ну что же, в таком случае Алекс снова даст о себе знать.

Вспоминаю, как он обещал появиться на ужине вместе со мной. Это было до того, как на него по моей вине свалились внеочередные дежурства. Лексу ведь на этой неделе не то что ужинать — рубашку сменить некогда. Да и мама вряд ли на полном серьёзе могла его пригласить. Если только он сам не пошутил. В любом случае придётся за ужином выслушать нотации и о его поведении, и о моём собственном, но с учётом всего, что произошло с прошлой пятницы, это меня почти не пугает.

«Не воспринимай упрёки близко к сердцу, — советует Владивосток шумом осеннего ветра. — Они закаляют твой характер, вплетаясь в него, словно стальные нити, и делают сильнее».

Город, как обычно — источник моего оптимизма. Вздыхаю. Если бы это было так, я вся состояла бы из стали, как супергероиня из комиксов. Но пожелание не зацикливать внимание на маминых словах верное. Постараюсь представлять, что они пролетают сквозь меня, или, наоборот, разбиваются о невидимую стену передо мной.

Прибыв в знакомый двор Седанка Хиллс, выхожу одновременно из такси и зоны комфорта. Первый ужин после исчезновения Сахарова, будет очень непростым. Нужно собраться и выдержать. Расплачиваюсь с водителем и на мгновение прикрываю веки, когда автомобиль отъезжает. Сжимаю и разжимаю кулаки, представляя себя бойцом на ринге. Меня тоже ждёт ответственный бой.

Но когда открываю глаза, осознаю, что секунду назад мои дела были гораздо лучше: на то место, с которого отъехала машина такси, паркуется знакомый чёрный "Краун". Лекс, разумеется, за рулём именно он — не торопясь, снимает солнцезащитные очки, глушит мотор и выходит на улицу.

— Скажи, конфетка, для чего тебе телефон? — интересуется он, ставя машину на сигнализацию щелчком брелока. — Я с таким риском для собственной карьеры переносил в него номера с изъятого, чтобы ты теперь трубки не брала?

Он смотрит на меня, подмечая изменения. Учитывая количество времени, потраченного на сборы, я не удивилась бы дежурному комплименту, но он хмурится, а я спрашиваю:

— Ты мне звонил?

Не могу определить, рада я его внезапному появлению, или нет. Сердце ликует, привычно совершая кульбиты, и в животе порхают разноцветные бабочки. Но разум во весь голос сигнализирует о надвигающейся катастрофе.

— Конечно, звонил, — кивает он, — Думал забрать тебя по пути.

Теряюсь настолько, что даже не догадываюсь спросить, откуда он знает адрес.

— Ты что, всерьёз намерен пойти вместе со мной?

— Разумеется, меня же пригласили, — самодовольно усмехается он.

И я вспоминаю о мультфильме про котёнка из мультика, который радостно мчится навстречу неприятностям, потому что они его, видите ли, ждут. Понятия не имею, как объяснить Волкову то, что приглашение не сулит ничего хорошего нам обоим. Никак не могу найти подходящих слов:

— Лекс, понимаешь… мои родители…они…

— Брось, я уже имел удовольствие общаться с Еленой Викторовной, обозвавшей меня посторонним для тебя мужиком.

Можно, конечно, рассказать ему что-нибудь о папе, но я не решаюсь. Просто бреду в нужную сторону, пытаясь мысленно уложить в голове степень надвигающегося кошмара. Вокруг тихий и тёплый осенний вечер, безмятежно прогуливаются жители комплекса, а моя фантазия рисует перед глазами грядущий апокалипсис.

Не нужно быть экстрасенсом для того, чтобы предугадать реакцию моих родителей на Алекса: мама ведь уже кривила нос, когда он в воскресенье подвёз меня домой. Как отреагирует на него папа, я даже представлять не берусь. Помню ведь, как они относились ко всем, чьи кандидатуры не были одобрены или выбраны ими. А я терпеть не могу конфликтные ситуации, предпочитая им любые компромиссы. Будь я одна, меня бы просто отчитали, а я бы стерпела, но с Алексом? Понятия не имею, что ждёт нас обоих, и боюсь этой неопределённости так, как не боялась допроса у Прокопьева или перспективы оказаться в следственном изоляторе.

Ни элитный двор, ни роскошный подъезд, не производят на Волкова впечатления. Его родители ведь достаточно обеспеченные, и Лекса подобным не удивишь. Несмотря на это, он отчего-то предпочитает жить на собственные средства, отказываясь принимать помощь. Может, поэтому его так раздражает то, что я поступила иначе?

— Добрый… — мама открывает дверь, но, увидев за моей спиной Лекса, удивлённо поднимает брови, а потом сощуривает глаза и добавляет: — … вечер.

Её тон наглядно иллюстрирует выражение «начали за здравие, а закончили за упокой», и я вся внутренне напрягаюсь. Лишь наличие Волкова за моей спиной не даёт мне развернуться и трусливо сбежать. К счастью, меня мама не замечает вовсе, сверля взглядом моего спутника.

— Алекс, надо же, вы всё-таки соизволили явиться. — Её улыбка очень похожа на оскал, я в последний раз такую видела, когда ей колористка не в тот тон волосы покрасила.

Моё желание сбежать удваивается, но вопреки ему я всё же заставляю себя перешагнуть через порог родительской квартиры. Лекс шагает следом за мной, и с той же демонстративной любезностью отвечает:

— Разве я мог пренебречь вашим гостеприимством, Елена Викторовна?

Витающее в воздухе напряжение настолько густое, что его можно резать ножом и намазывать на хлеб, как сливочное масло. Меня снова никто не замечает, вместо этого они смотрят друг на друга. Настолько оценивающим взглядом мама никогда не сверлила даже меня. Этим взглядом она умеет не только подмечать в человеке все имеющие недостатки, но и пририсовывать несуществующие. К чести Волкова, он выдерживает этот процесс с поистине королевским достоинством, как и следующую мамину фразу:

— Воспитанные мужчины обычно не приходят в гости с пустыми руками, — как бы невзначай подмечает она, и её тактика становится для меня понятной: мама с удовольствием пожертвует и гостеприимством, и этикетом, чтобы не просто унизить того, кого выбрали не они с отцом, но и в моём присутствии указать на каждое из только что подмеченных его несовершенств.

— Бросьте, Елена Викторовна, я воспитанный, но не лицемер, — уголок губ Лекса приподнимается в язвительной улыбке.

Застыв между ними, словно между двух огней, я чувствую себя максимально некомфортно и не решаюсь разуться, оставляя возможность для побега. О каком ужине может идти речь, если они так и будут всё время перебрасываться колкостями? Но я забыла о ещё одном действующем лице этой трагикомедии:

— Добрый вечер, — здоровается папа, входя в гостиную из кухни.

— Пап, это — Алекс, мой… — торопливо представляю я, но заминаюсь в попытке подобрать определение нашим отношениям: — … знакомый. Алекс, это — мой отец Игорь Сергеевич.

— Мы уже встречались, — говорят мужчины в один голос.

Причём тон у обоих недовольный. Кажется, где бы они ни встречались, обстоятельства встречи были не из приятных. Папа скрещивает руки на груди и раздражённо хмурится.

Обернувшись на Алекса, я понимаю, что его реакция немногим лучше. Одна рука на поясе, другая — сжата в кулак. На лице усмешка, не затрагивающая глаз, потому что глаза тоже недовольно сощурены.

Это превосходит даже самые смелые мои худшие предположения. О том, что родителям Волков не понравится, я догадывалась, но о том, что неприязнь будет настолько взаимной, как-то не подумала.