Глава 21. Не ужин, а катастрофа

Отец не собирается держать обстоятельства их знакомства с Алексом втайне:

— Его "Краун" заблокировал мою машину на парковке следственного комитета.

— Не следовало ставить свой "Эскалейд" на парковку для сотрудников, — отзывается Волков.

Вопрос о том, состоится ли ужин, всё это время остаётся открытым — ни я, ни Лекс до сих пор не разулись. Бой неравный, поскольку происходит на территории одной из сторон, и я всё ещё стою между ними, с трудом перебарывая желание провалиться сквозь пол.

— Следовало убрать свою машину, как только я попросил.

— А я и убрал, как только вы попросили нормально, — Лекс выделяет интонацией последнее слово.

Видя, как у отца багровеют щёки, я неосознанно пячусь назад, пока спина не упирается в грудь Волкова. Он успокаивающе касается моего локтя, но этого слишком мало для того, чтобы развязался тугой узел, в который, по ощущениям, стянуло внутренности. Умоляющие взгляды, которые я бросаю на отца, остаются незамеченными — все его внимание сосредоточено на Алексе.

— Я и просил нормально, — хмыкает он. — И после того как ты узнал, что Валерия — моя дочь, у тебя не возникло желания извиниться?

— А у вас? — невозмутимо интересуется Лекс и, склонив голову к правому плечу, добавляет: — Кем бы вы ни были, это не даёт права называть меня идиотом и сопляком.

В его тоне сталь. И несмотря на то что теоретически конфликт давно должен был быть исчерпан: машины-то разъехались, мужчины всё ещё желают выяснять отношения. Такими темпами дойдёт до драки. Мама тоже уловила угрозу, на её лице тень обеспокоенности.

— Не надо, — прошу я так тихо и жалобно, что рука Лекса снова касается моего предплечья, а папа, наконец замечает моё присутствие.

Повисает тяжёлое молчание, во время которого я едва держусь, чтобы не расплакаться. Волков спокоен. Очевидно, уедь мы прямо сейчас, он не расстроится. Но папа неожиданно произносит:

— Проходите.

Понял, наверное, что если Алекс сейчас уйдёт, то я уйду вместе с ним.

Ловлю мамин предупреждающий взгляд. Она думает, что я могу повлиять на своего спутника? Во-первых, не те у нас отношения, а во-вторых, разве не заметно, что Волков тот, на кого не способно повлиять вообще ничего?

Сейчас он не торопится разуваться, лениво размышляя, являются ли слова отца одолжением или нет. Лишь когда я оборачиваюсь и просительно на него смотрю — всё же снимает туфли. Тогда и я могу, наконец, выдохнуть и снять свои, хотя прекрасно понимаю, что расслабляться непозволительно рано. Мужчины могли бы пожать друг другу руки, так ведь принято, но ни один из них этого не сделал.

Действительно, несмотря на эту короткую передышку, следующий час боевые действия продолжаются. Упрёки, нападки и обвинения летят через стол, поражая оппонентов. Мне в такой обстановке кусок в горло не лезет, притом что обед был давно и за прошедшее с его окончания время я давно успела проголодаться.

Лекс умудряется не просто выдерживать всё это, а ещё и защищать от придирок меня:

«А при чём здесь Лера?», «Да какая разница, что она Сахарову сказала?», «Из-за исчезновения этого придурка вашей дочери и само́й пришлось несладко, так ещё и вы стремитесь добить её окончательно».

Следом идут вопросы про нас и его ответы, что мы, как-нибудь сами разберёмся. Притом что никаких нас на самом деле нет, я снова предпочитаю не вмешиваться, молчанием делегируя Волкову неприятную обязанность с этим разбираться, тем более, в отличие от меня, он не испытывает от конфликта никаких неудобств, лишь выше задирает подбородок:

— Лера достаточно взрослая для того, чтобы общаться с тем, с кем считает нужным, это не кажется вам очевидным?

Но им определённо не кажется. Более того, поползновения в сторону моей эмансипации для родителей как красная тряпка для быка. Поэтому все стрелы обидных экивоков и обвинений с этой минуты направлены только на Алекса: мама тут же не слишком прозрачно намекает на то, что зарплата следователя сильно отличается от зарплаты заместителя директора крупной строительной компании. У меня внутри всё леденеет от этого замечания, потому что это, кажется, первый снаряд, достигший цели, но Лекс не показывает, что ранен:

— А не надо считать чужие деньги, — лениво усмехается он. — Считайте свои, у вас достаточно.

После этого он с демонстративным равнодушием отправляет в рот вилку с тартаром из дичи. И мама принимает ответ, но у папы есть чутьё, натренированное сотнями деловых переговоров. Он умеет видеть сквозь маски. Словно охотничий пёс, почуявший верный след, он внезапно меняет тему:

— Чем занимаются ваши родители, Алекс?

Второй выстрел, достигший цели.

— Это как-то определяет в ваших глазах мои личные достоинства или недостатки? — Лекс отпивает глоток воды из стакана, выигрывая себе время. — У них адвокатское бюро. «Волков и партнёры», думаю, вы о нём слышали.

— Слышал, — кивает отец, но слегка тушуется: он явно ожидал другого ответа. Хотя, если желал сбить противника с толку, ему удалось. Откинувшись на спинку стула, он продолжает: — Год назад Сергей Волков вёл сопровождение одной сложной сделки для Альянса. Значит, вы тот самый сын Волковых, который оборвал все связи с семьёй? И из-за чего?

Я сама не замечаю, как втягиваю голову в плечи. Хорошо, что Алекс не любит распространяться об обстоятельствах. Но, не в этот раз, сейчас он отвечает будто бы назло:

— О, это была очень весёлая история, включающая в себя пьяную драку, гору разбитой посуды и наряд полиции.

Только теперь я понимаю, что в третий раз он умышленно ранит себя сам. И под непроницаемой маской он взбешён. Ловлю брошенный искоса взгляд, но я ведь об этой истории и так знала, поэтому не удивлена, а вот родители успели домыслить в меру собственной фантазии. Очень хочется успокаивающе коснуться Волкова, так же как он до этого касался меня, но отчего-то не решаюсь. Внутри паршиво. Всё дрожит от несправедливости происходящего, но я не могу ничего сделать. От этого ещё обиднее. Коротко выдохнув, Лекс произносит:

— Пойду покурю.

Он резко отодвигает стул и уходит на террасу с самодовольным выражением лица, говорящим «да, я ещё и курю», но я ощущаю в этом протест.

Прекрасно помню день, когда на таком же ужине родители познакомили меня с Никитой. Я ведь не сопротивлялась и сразу же нашла в предложенном кандидате массу очевидных и невероятных достоинств, части из которых в нём на самом деле отродясь не водилось.

— Зачем вы так? — спрашиваю я негромко — так, чтобы Лекс не слышал, и отпиваю глоток воды из стакана, смачивая пересохшее горло.

Мама бросает на меня строгий взгляд:

— Всё это ради тебя.

— Он не тот, кто тебе нужен, — добавляет отец.

Знали бы они о том, что Волков с ними солидарен, аплодировали бы стоя. Но я не собираюсь об этом сообщать. Обиду сменяет тоска. Она горчит, как сельдереевый фреш. Чтобы не казалось, что я пришла сюда лишь за порцией унижений, интересуюсь:

— Когда я смогу вернуться к работе, пап?

Мама тут же встаёт и исчезает на кухне, под предлогом необходимости подать десерт. Но я не хочу даже десерт. Лучше пусть этот ужин поскорее закончится — они всегда проходят тяжело, но сегодняшний близок к катастрофе.

— Не уверен, что это будет правильным, Вали, — нехотя отвечает отец. — Пока эта история на слуху, твоё появление в офисе нежелательно. Репутация Альянса и так пострадала.

— Тогда, может, я смогу работать из дома? Верни мне хотя бы мой итальянский проект и доступ к рабочей почте.

— Нет, Вали. Я не хочу это обсуждать.

Зато теперь у меня есть определённость в этом вопросе.

Это точка в разговоре, после которой он, не желая слышать никаких возражений, встаёт и уходит на террасу к Алексу. Оба стоят спиной, засунув руки в карманы, и угадать, о чём они говорят, не получится. Последние солнечные лучи одинаково золотят светлые волосы Волкова и серебристые — отца.

— Не стоило и пытаться, — мама убирает со стола тарелки, в том числе и мою — не тронутую. — По крайней мере, не сейчас.

— А когда?

— Когда вернёшься домой, — заговорщическим тоном признаётся она. — Комната для тебя готова с прошлой недели. Отец всё равно своего добьётся, Вали. И чем больше ты его злишь, тем хуже.

И когда она идёт на кухню, я тоже выхожу из-за стола и иду за ней:

— Я скоро с ума сойду от безделья. Мне нужно работать. И судьба компании мне тоже не безразлична!

— Зато есть время, наконец, заняться собой. — Она ставит тарелки в посудомоечную машину. — Посетить, наконец, косметолога и привести себя в порядок. А потом, если хочешь, я сама поговорю с отцом.

Снова условия. Снова рамки. Снова преграды и попытки загнать меня в ту клетку, из которой я вырвусь лишь в качестве жены очередного Сахарова. Теперь тоску сменяет слабость. Сжимаю пальцами одной руки пальцы другой, чтобы не выдать дрожи:

— Да сколько можно, мам? Разве одно другому мешает? Я и без того записалась на этот лазер и завтра удалю веснушки! Ну что тебе сто́ит поговорить с отцом сейчас?

Но мама не успевает ответить, потому что, закончив с посудой, оборачивается и смотрит за мою спину.

— Веснушки? Серьёзно? — недоверчиво переспрашивает Лекс — не знаю, как давно он вошёл на кухню, но так и застыл на входе, переводя негодующий взгляд с меня на маму и обратно: — Это то, что вас волнует, Елена Викторовна?

Не обращая внимания на его негодование, она сухо бросает:

— Это то, что вас не касается, Алекс.

— Да ладно! — В этот момент маска окончательно слетает с его лица. Пожалуй, я впервые вижу, чтобы Волков по-настоящему разозлился и повысил голос: — А вы знаете о том, что у вашей дочери диабет, или это тоже вас не касается?

Зато теперь мне не нужно думать о том, как рассказать свою тайну родителям.

Из маминых рук выскальзывает, и от соприкосновения с керамогранитом пола разлетается на сотню мельчайших осколков стакан.

Всё, что было до этого — цветочки. Вот теперь произошла настоящая катастрофа. О моих проблемах с сахаром родители не должны были узнать вообще никогда. Но они узнали, да ещё и не от меня, да ещё и при таких обстоятельствах. Да меня же теперь точно никто отсюда не выпустит! Я смотрю на Лекса одновременно растерянно и обиженно, но он сверлит взглядом маму:

— И пока вы то и дело пеняете на её несоответствии вашему идеалу, она записывается к косметологу вместо эндокринолога!

— Что происходит? — за спиной Алекса появляется папа, оглядывает осколки на полу ошарашенным взглядом.

— Ничего хорошего, — рычит Лекс и, наконец, вспомнив обо мне, добавляет: — Поехали, пока я не наговорил того, о чём потом пожалею.

Выбирать приходится между тем, чтобы уехать с Волковым сейчас или остаться здесь насовсем, поэтому я легко предпочитаю первое. Воспользовавшись растерянностью родителей, пытающихся спросить, правда ли сказанное, я в мгновение ока обуваю туфли, и в следующий миг за нами захлопывается дверь. И отец, и мама без объяснений знают, что правда. При наличии генетической предрасположенности то, когда диабет всё-таки настигнет меня, было вопросом времени, и это тот редкий случай, когда поздно, лучше, чем рано. Теперь мои веснушки вряд ли будут кому-нибудь интересны, но мне от этого не легче.

— Зачем ты им рассказал? — Мой голос непривычно высокий и пронзительный.

Едва успеваю за Алексом — его шаги намного шире, чем обычно. Но, пока бегу, я почти не пытаюсь оценить безнадёжность ситуации по десятибалльной шкале.

Подойдя к машине, он резко оборачивается:

— Думаешь, не стоило?

Солнце уже село за горизонт, но ещё не темно. Я могу разглядеть его нахмуренные брови и морщинки в уголках сощуренных глаз; радужки, от злости ставшие тёмно-синими; красиво искривлённые в саркастичной усмешке губы. Хочется вцепиться ему в рубашку и встряхнуть, хотя наши силы и не равны. Как ещё доказать ему то, что он не прав? Я повышаю голос:

— Да я бы вообще никогда им об этом не сказала!

— Знаю. Поэтому сказал я.

Десять баллов. Определённо десять. Самое ужасное даже не в том, что Волков сообщил им то, что не следовало, а в том, что он до сих пор считает, собственный поступок единственно верным. Мы словно обменялись эмоциями: Лекс, глядя на меня, берёт себя в руки, а я, наоборот, впитала его ярость, как губка. Теперь она бушует во мне лесным пожаром, сметающим всё на своём пути. Волков ведь не понимает, чем может обернуться для меня результат его откровенности. Да и как он поймёт: тот, кто достаточно смел, чтобы позволить себе быть независимым. В бессильной ярости я всё же толкаю его в грудь. Хочется выпустить пар, и, кажется, я знаю один проверенный способ:

— Пустишь меня за руль?

Лекс, не ожидавший такого вопроса, удивлённо поднимает брови. Потом смотрит на меня внимательно, пристально. Мама так подмечает во мне недостатки, а он — оценивает, что со мной не в порядке. Легко поняв, что сейчас со мной не в порядке абсолютно всё, спокойно отвечает:

— Нет.

И, не дожидаясь возражений, садится за руль сам, а я, насупившись, занимаю место на пассажирском. Когда "Краун" отъезжает с парковки, я стараюсь не оглядываться на окна родительской квартиры. Скоро мама позвонит. Надеюсь, хотя бы завтра, а не сегодня. Тогда переговоры о моём возвращении начнутся снова. Откидываю спинку сиденья и смотрю в окно, превратившееся в зеркало, на красивый профиль своего спутника, уверенно и крепко держащего руль одной рукой.

Интересно, кто из нас больше зол, я или Волков? Его-то вообще никто не заставлял отправляться со мной на ужин, которому я теперь даю двенадцатибалльную оценку по десятибалльной шкале катастрофичности. Это для меня присутствие было обязательным, а он не был обязан терпеть нападки. Ладно бы он в действительности был моим мужчиной, как думают родители, но ведь это тоже не так, и всё, что Лекс выслушал, сегодня было не столько несправедливо, сколько не нужно.

Злюсь на него за умышленное раскрытие моей тайны. Настолько злюсь, что сжимаю кулаки и кусаю губы. Напряжение витает в салоне машины, будто набилось в карманы во время ужина и теперь высвободилось наружу и потрескивает разрядами статического электричества. Видимо, чтобы заглушить их, Лекс включает музыку погромче. Она разбивает тишину на осколки, и басы грохочут в салоне, заставляя пульс биться в такт.

Будь я за рулём, мчалась бы точно так же, обходя машину за машиной — словно позади погоня. Словно это поможет оставить в прошлом проблемы и тяжёлые мысли, а впереди ждёт что-то хорошее и приятное. Прикрываю веки успокаиваясь. Хоть за рулём и не я, от ощущения скорости и мерцания дорожных фонарей становится легче. Но вскоре "Краун" останавливается у автокафе Кофемашина:

— Что будешь? — интересуется Лекс как ни в чём не бывало.

— Ничего. — Я тоже умею протестовать.

Но он не собирается отъезжать и за время в очереди успевает сделать заказ через приложение. Объясняет, постукивая пальцами по рулю:

— Ничего ты уже ела за ужином, и теперь у тебя пальцы дрожат.

— Это от нервов, — ворчу я и прячу ладони между собственными бёдрами и кожей сиденья.

— Вот и проверим, — не собирается сдаваться Волков. — Ты же знаешь, что я всё равно тебя накормлю, исключительно в спасательных целях, разумеется.

Кажется, он уже отошёл от недавнего стресса. По Лексу и не скажешь, что ему меньше часа назад кто-то выедал мозг чайной ложкой. Он снова невозмутим и доволен жизнью. Но у меня нет настроения играть в его игры. Я вообще ужасно устала.

— Не хочешь есть — не ешь, — усмехается Волков и кладёт на мои колени две треугольные бумажные коробочки. А устраивая между сиденьями стаканы, добавляет: — Вот этот, левый — дальневосточное какао с кедровым молоком.

Откуда он знал, что я именно такое люблю? Приходится капитулировать, хотя бы ради какао: хватит с меня на сегодня боев. И пока треугольные коробочки греют колени и распространяют на весь салон аромат расплавленной моцареллы, горячей тортильи и креветки, я выпиваю какао до самого дна. Достаю из стакана сосновую шишечку, доедаю и её. К тому моменту, как мы добираемся до Зари, в коробочках с кесадильей тоже не остаётся ни крошки.

Оказывается, что это именно голод придавал сил для злости. После вкусного ужина, ресурса не осталось, и ярость потухла, уступив место досаде и грусти. Я ведь сегодня пришла на ужин к родителям с мужчиной, который мне по-настоящему нравится, хоть и не всегда осмеливаюсь признаться в этом даже само́й себе. А в итоге и Лекс, и родители умышленно вели себя так, чтобы друг другу не понравиться. Неужели ни они, ни он, не могли хотя бы попытаться вести себя нормально? Хотя бы ради меня?

Когда мы подъезжаем к дому, опускаю глаза на собственные руки, которые больше не дрожат.

Зато теперь дрожит всё внутри из-за желания расплакаться от отчаяния.

Опять неправильное зато. Кажется, я разучилась формулировать правильные.

Бормочу короткое «до свидания» и выхожу из машины, но вместо того, чтобы отъехать, "Краун" пиликает сигнализацией.

— Я с тобой, — заявляет Лекс.

Волков никак не вписывается в мои планы плакать как минимум до полуночи, а там, как пойдёт, поэтому, не глядя на него, заявляю:

— Не помню, чтобы я тебя приглашала.

Это точно я говорю? Когда я успела забыть о вежливости?

— Визиты по приглашениям оказываются гораздо неприятнее незапланированных. — Волков догоняет меня у калитки и привычно — радостно машет оперативникам-невидимкам из тёмно-синей "Тойоты".

Очевидно, он намекает на сегодняшний ужин. Если бы я только могла позволить себе роскошь не принимать некоторых приглашений. Из груди вырывается жалобный всхлип. И, открыв дверь, оказываюсь, наконец, дома, еле сдерживая желание сползти по стене и разреветься.

Волков входит следом. Щёлкает выключателем, зажигая свет. Тёплые ладони ложатся мне на предплечья. Мы встречаемся взглядами. Теперь его радужки светлые, но зрачки такие огромные, что синего почти не видно.

— Ты не должен был говорить им, Лекс, — я качаю головой. — И вообще, не должен был идти со мной. Защищать меня. Не должен был.

Он кивает, флегматично соглашаясь с моей правотой.

— Всё могло быть иначе, но получилось как всегда.

Могло быть. Всего на секунду представляю, как мама улыбается Волкову, а папа пожимает руку, но виде́ние быстро рассеивается — слишком уж неправдоподобным получилось.

Как и в тот день, когда мы впервые остались здесь вдвоём, Волков наливает себе кофе, а мне — несладкий чай. Оставив кружки на столе, он приближается ко мне — теперь разделяющее нас расстояние меньше шага, но я уже привыкла к отсутствию между нами дистанции.

— Никак не мог понять, что с тобой не так, — шепчет Лекс, наклоняясь ко мне, и я ощущаю его дыхание на щеке.

Замираю в предвкушении поцелуя. Если он всё же произойдёт — сможет легко перекрыть часть неприятных ощущений от сегодняшнего вечера. Тепло уже разлилось в груди, словно кружка снесладким горячим чаем перевернулась там, и теперь он стекает вниз, по рёбрам, к низу живота. Но поцелуя не происходит. Вместо того чтобы коснуться губами моих губ, Лекс осторожно стирает салфеткой густой консилер с моих щёк и носа.

— Не вздумай в угоду кому бы то ни было избавляться от того, что делает тебя — тобой, конфетка.

Прикрываю веки, позволяя ему вернуть веснушки на место, но пара слезинок всё же соскальзывают по щекам. Отстраняюсь с горькой усмешкой:

— Как у тебя всё просто: что хочу — делаю, чего не хочу — не делаю.

— Это правило выручает меня во всём, что не касается работы. — Лекс пожимает плечами. — Хотя, пожалуй, теперь у него есть ещё одно исключение.

Чай остаётся нетронутым и, поднимаясь наверх по ступенькам, я устало бросаю:

— Когда решишь уйти, захлопни дверь, чтобы закрылся замок.

Мало ли, вдруг снова происшествия или ещё какие-нибудь дела заставят его уехать. Сейчас я почти хочу, чтобы с утра Волкова здесь не было. И вообще, всего этого вечера не было, а ужин-катастрофа мне просто приснился в очередном кошмаре.

— Хорошо, — отвечает Лекс, отпивая кофе. Знаю, что он смотрит мне вслед, но не хочу оборачиваться — этот тяжёлый взгляд цепляет меня, как крючок цепляет глупую рыбку в мутной воде. — Спокойной ночи, моё исключение из правил.