Глава 22. Смелость и здравый смысл

С рассветом желание злиться на Волкова исчезает. Он ведь защищал меня, пусть и в привычной ему манере, зато без просьб и напоминаний. Просто был рядом тогда, когда был нужен. А я взамен была с ним невежлива. Истинная дочь своих родителей.

Поэтому, накинув на ночную сорочку лёгкий халат, спускаюсь в гостиную. Чувствую себя немного виноватой и надеюсь на то, что никаких происшествий в его районе за ночь не случилось, а у меня осталась возможность извиниться.

Волков действительно никуда не уехал и даже ещё не проснулся — спит на животе, уткнувшись в жёсткую диванную подушку. Чувство вины обрастает дополнительными этажами — я ведь вчера даже постельное бельё ему не принесла. Привыкший ночевать где придётся, Лекс раздобыл на террасе плед, которым с учётом его роста можно было укрыть какую-нибудь одну половину его тела. К счастью, а может, всё же, к сожалению, укрытой оказалась нижняя.

На носочках подхожу ближе. Диванная подушка оставила на его лице неровный след, рот приоткрыт, волосы взъерошены, рука свесилась на пол — диван слишком узкий. Сейчас Волков совершенно не похож на сурового следователя. Сейчас в моей гостиной спит мальчишка — упрямый и утомлённый событиями последней недели. Хотя недели — это для меня. Волков ведь живёт в таком ритме постоянно, разрываясь от дела к делу и от происшествия к происшествию.

Наклонившись, убираю со лба упавшую светлую прядь, а по венам терпким и густым мёдом течёт нежность. Такая тёплая, безграничная и щемящая, что пальцы сами тянутся к его щеке и ласково разглаживают след от подушки. Уголок губ Лекса подрагивает во сне в подобии улыбки, и я тоже улыбаюсь, но в улыбке горечь печали. Потому что теперь я осознаю: это единственное, что мы можем себе позволить, особенно с учётом вчерашнего.

Ведь к причинам, по которым нам не суждено быть вместе, помимо его работы, финансовых различий и этого туманного «я тебя разочарую», добавилось то, что моя семья никогда его не примет. А это для меня гораздо существенней всего вышеперечисленного, ведь несмотря на стремление к контролю и разницу во мнениях, я люблю родителей, и их мнение важно для меня.

А лучшей благодарностью для Волкова станет просто дать ему выспаться. Поэтому я тихонько поднимаюсь на второй этаж и приношу оттуда своё одеяло. Полюбовавшись напоследок рельефом мышц на спине, укрываю Лекса и ухожу на кухню, где, несмотря на мрачные обещания синоптиков, в окна пробиваются тёплые солнечные лучи.

Настроение отчего-то беспричинно хорошее, и тихонько мурлыча себе под нос попсовую песенку, я смешиваю в глубокой тарелке желтки, молоко и сметану. Добавляю муку, коньяк и сахар, успевший после ревизии Волкова снова поселиться на моей кухне. Можно было бы воспользоваться кухонным комбайном, но, не желая нарушать покой своего гостя, вымешиваю тесто руками.

Бабушка когда-то говорила, что «настроение — самый важный ингредиент для печенья», и сейчас теплота и нежность текут сквозь мои пальцы. Нужно же их куда-то день, если во мне их скопилось слишком много.

Лекс просыпается, когда сковорода с разговорчиво шкворчащим на ней маслом уже на плите.

— Доброе утро, конфетка, — он сонно щурится от солнечных лучей, бросающих на его золотистую кожу красивые блики.

Здороваюсь и отворачиваюсь к плите, боясь выслушать лекцию о вреде мучного и сладкого, но вместо этого Волков, зевая и потягиваясь, уходит умываться. Возможно, лекция будет позже. Складываю кружочки теста друг с другом и делаю аккуратные надрезы, формируя цветы. Хворост жарится быстро, и я увлечённо выкладываю новые партии золотистых розочек на тарелку. Вскоре они возвышаются на ней аппетитной горкой, источающей пар и восхитительный запах.

За громким шумом вытяжки я не слышу шагов за спиной и узнаю́ о присутствии Лекса рядом, лишь когда он обнимает меня за талию и притягивает к себе. Кажется, нежности во мне было настолько много, что она распространилась и на него тоже, словно заразная болезнь. Замираю, когда Волков втягивает носом воздух у моего уха:

— Пахнет очень вкусно, — замечает он. — Это всё для меня? Тебе же такое нельзя.

Прикрываю веки от удовольствия. Ткань халата такая, что прикосновения ощущаются слишком ярко, заставляют таять и плавиться, прижиматься спиной к его груди.

— Если хочешь, — я поворачиваю голову, ловя взгляд Лекса. — Но я надеюсь, что ты со мной поделишься, а я взамен пообещаю съесть помимо хвороста что-нибудь нормальное.

Усмешка щекочет волосы на моём затылке, но ответить Волков не успевает. Вытаскивая хворост из сковороды, я обжигаюсь. Ойкаю от боли.

— Покажи. — Держа мою руку за запястье, он подносит её к лицу, оценивая ожог. Дует на подушечки пальцев, а потом легко касается губами. Констатирует: — До свадьбы заживёт. Но пока, иди лучше кофе налей, а я дожарю.

— Будешь в масле, — предупреждаю я — он ведь, за неимением здесь другой одежды, снова в брюках и рубашке, расстёгнутой, чуть больше дозволенного.

— Всё равно, даже если внезапно наступит зомби-апокалипсис, я сначала заеду домой переодеться. — Он отодвигает меня от плиты и достаёт оставшийся хворост сам, благо партия осталась последняя.

— А потом уже — спасать мир? — заканчиваю я фразу за него, но Лекс хмурится.

— Спасать мир — это не по моей части, конфетка.

Жму кнопку кофемашины и своим жужжанием она почти заглушает мой ответ:

— Почему? Разве не этим ты на работе занимаешься?

— Не этим. Спасение — это по части Лазарева. А тому, чем занимаюсь на работе я, в последнее время стало сложно подобрать определение.

Вижу, что развивать эту тему Волкову не хочется, поэтому не решаюсь уточнять. Просто наслаждаюсь его присутствием и ощущением того, что мы снова — одна команда. Лекс ставит на стол блюдо с хворостом, а я посыпаю сахарной пудрой. Он достаёт приборы, а я приношу кофе.

Да, мы не вместе. Да, кроме вот этой нежности, которую, без сомнения, ощущаем мы оба, между нами ничего нет. Да, я понятия не имею, когда мы снова увидимся и увидимся ли вообще. Да, родители скорее позволят мне стать директором Альянса, чем быть рядом с Лексом.

Зато сейчас он рядом со мной и так улыбается, что остальное уже не важно.

— Когда я была маленькой, — вспоминаю я, пока мы устраиваемся за столом друг напротив друга, разделённые лишь вазой с пионами. — Родители часто уезжали в командировки вместе — этого требовало развитие компании. А я оставалась с бабушкой. Вместе мы вставали рано-рано и с утра, ещё до школы, успевали испечь печенье или булочки.

— Хворост тоже по её рецепту?

Волков с хрустом откусывает от золотистой розочки кусочек и облизывает пальцы, испачкавшиеся в пудре.

— Да, — я поднимаю на него взгляд. — Тогда у меня сложилось впечатление, что сладкое — это про любовь и что печенье иногда вполне может её заменить.

Лекс на минуту задумывается над сказанным, потом улыбается, словно признав мою правоту. И отвечает вопросом, причём совершенно не в тему:

— Я ведь разочаровал тебя вчера?

— Нет, — искренне отвечаю я и добавляю с усмешкой: — Плохо старался.

Он тянется ко мне через стол, скорее всего, чтобы тоже стереть пудру с щёк или носа. А может, чтобы поцеловать — мне бы этого так хотелось. Но узнать этого мне не суждено. Оба наши телефона оживают одновременно. На экране моего высвечивается «мама», а на его (да, я скашиваю глаза, чтобы удовлетворить любопытство — нужно же знать, кто виновен в том, что разрушено волшебство момента) — «Управление собственной безопасности».

— Привет, мам, — я отвечаю первой, а Лекс, чтобы не служить лишним поводом для конфликта, уходит разговаривать на террасу.

— Вали, тебе не следовало вчера уезжать вот так.

— А вам не следовало вот так вести себя с Алексом, — отвечаю я, глядя в окно на то, как Волков с серьёзным видом говорит по телефону. — Он этого не заслужил.

— Он тебе не пара, Вали, — заявляет мама, а тон сменяется с сочувственного на претенциозный.

Хочется то ли театрально расхохотаться от этой новости, то ли расплакаться, но вместо этого я произношу:

— Мам, я не спрашивала, пара ли он мне! Он просто пришёл со мной! Неужели нельзя было просто вести себя с ним нормально?!

— Ты должна вернуться домой. — Очевидно, собеседница сочла вопрос риторическим.

Я смотрю на Лекса. Кажется, его разговор тоже не из приятных: он активно жестикулирует и, судя по нахмуренным бровям и резко выделившимся на лице скулам — недоволен. Интересно, то чудесное утро, что оборвалось этими дурацкими звонками ещё можно реанимировать?

— Нет, — коротко отвечаю я.

— Это был не вопрос Вали. Ты возвращаешься домой, а потом ложишься в медцентр ДВФУ на комплексное обследование.

Закатываю глаза. Обследование — ожидаемо, конечно, но от этого не менее не нужно.

— Нет, — повторяю я, несмотря на то, что это тоже был не вопрос. — Я даже обсуждать такой вариант не хочу, мам, и со всем разберусь сама.

— Понимаешь ведь, что следующим позвонит отец, а он уже уговаривать не будет.

Он будет угрожать. Но нельзя сказать чтобы мама сильно уговаривала.

— Понимаю.

На этом разговор заканчивается, и я бездумно отламываю кусочек хвороста и отправляю в рот, не чувствуя вкуса.

Лекс всё ещё доказывает что-то собеседнику по телефону. И несмотря на неприятную перспективу переехать к родителям, маячащую алым флагом после разговора с мамой, я тут же о ней забываю. Потому что «Управление собственной безопасности» — это ведь те, кто рассматривает правонарушения, совершённые сотрудниками. И что незаконного мог совершить Лекс, кроме помощи подозреваемой по уголовному делу, то есть мне? Это даже без расчёта того злополучного видео с поцелуем, о котором, кажется, уже полгорода знает. И какими последствиями это для него чревато? Замечанием? Неполным служебным соответствием? Увольнением? Или чем-нибудь похуже?

Поэтому, когда Волков, хмурясь, возвращается с террасы, я встречаю его вопросительным взглядом.

— Мне нужно ехать, конфетка, — сообщает он, не собираясь ничего рассказывать об обстоятельствах своего телефонного разговора.

В таком случае и мне нет смысла рассказывать об обстоятельствах своего. Отзываюсь непривычно кротко:

— Хорошо.

Чувствую за собой вину. Не реши он мне помогать, у него ведь не было бы проблем, правда? Но Лекс слишком погружен в какие-то собственные раздумья, чтобы обратить внимание на моё состояние. Он на ходу отпивает несколько глотков кофе и через миг уже обувается:

— Не забудь, что завтра юбилей Люси, на который мы приглашены вместе, — напоминает он, а я понимаю, что зря не приняла то приглашение всерьёз. — Я заеду за тобой к четырём, ладно?

— Ладно, — киваю, понимая, что спорить всё равно бессмысленно.

Провожаю Волкова до двери, несмотря на то, что он сумел бы захлопнуть её и без меня, и едва его силуэт исчезает за высоким забором, понимаю, что уже соскучилась. У меня давно уже не выдавалось такого чудесного утра. Да и вообще, за эту неделю, помимо уймы переживаний, было много хорошего. А всё это хорошее — то, что заставляло меня улыбаться и чувствовать себя защищённой, то, что вызывало мурашки по всему телу и ощущение нежности, греющей изнутри, было связано именно с ним.

День трачу на домашние дела и обсуждение с Миланой предстоящей свадьбы. Осталась всего неделя. Наблюдая за всеми этими предсвадебными хлопотами, понимаю, что не завидую подруге, но и сама перенимаю от неё приятное предвкушение праздника, даже забываю на время о собственных проблемах, но они всё равно крутятся надоедливыми волчками где-то в подкорке сознания.

Ведь спустя неделю после исчезновения, о Сахарове нет никаких вестей. И, вырвав лист из блокнота, я устраиваюсь с карандашом за кухонным столом. Подвожу итоги того, что мне известно: Ник играл и, проигравшись, задолжал некоему человеку крупную сумму. Он продаёт машину, но этих денег не хватает для погашения долга. И что он делает? Берёт мою машину, к которой он, оказывается, имел доступ с копией метки сигнализации и ключа. После этого он звонит родителям, обвиняет меня в собственной гибели и бросает машину на обочине. Но откуда тогда кровь? И телефон? И при чём здесь вообще я?

Неужели Ник решил обвинить меня из-за ссоры? Прекрасно ведь знал, что я ни при чём. Поняв, что только ещё больше запуталась, я схематично изображаю на листке машину, телефон и мешок с деньгами. Добавляю к рисунку человечка — это Сахаров. Но и это не приводит в мою голову новые мысли. Неужели и Прокопьев точно так же зашёл в тупик?

Но одна мысль у меня всё-таки есть, хоть она мне и не особенно нравится: обочина у лесополосы, где нашли мой Гелендваген. Зачем он съехал в этом месте с дороги? И почему был брошен там за ненадобностью?

Так и не найдя на эти вопросы ответов, я вызываю такси. Наверное, следователи там уже тысячу раз все обыскали. И дожди, прошедшие за эту неделю, уже успели стереть все следы. Но я буду не я, если не попытаюсь. А у Лекса и без меня достаточно проблем. Поэтому, накинув на лёгкое платье жакет оверсайз, а туфли сменив на кроссовки, я отправляюсь самостоятельно осмотреть место обнаружения "Гелендвагена".

— Вас подождать? — интересуется таксист, удивлённо оглядывая место остановки.

Я и сама не знаю. Что я надеялась здесь увидеть? Да, следы от протектора шин ещё здесь, несмотря на дожди, но что дальше? Возможно, мне это только кажется, но в лес отсюда тянется тропинка: едва заметная и заросшая желтеющей травой. Лес кажется редким, но куда может вести дорожка, с обочины не поймёшь.

Возможно, из моей машины Сахаров пересел в другую, а, возможно, остался здесь и дальше пошёл пешком.

— Не нужно, — отвечаю я, решая проверить свои догадки. — Потом вызову машину туда, докуда дойду.

Водитель смотрит на меня как на умалишённую, но не спорит и вскоре уезжает. Я же, не найдя на обочине больше ничего интересного, отправляюсь по тропинке или тому, что успела за неё принять. Когда-то здесь точно кто-то ходил — часть травы примята, а тонкие стволы небольших деревьев местами сломаны. Жалею, что не надела джинсы — ветки царапают ноги, да и вообще, в платье идти по лесу некомфортно. Но в целом совсем недалеко слышен шум автострады, солнце ещё не думает садиться, и в целом вокруг безопасно, хоть и безлюдно.

Возможно, тропинка образовалась оттого, что Сахарова здесь искали следователи или волонтёры. Они ведь должны были искать, правда? Раньше я часто встречала по городу листовки о пропаже людей, — ими пестрели стены домов и чаты мессенджеров. Но почему мне ни разу не попалось сообщение о пропаже Ника? Или это случайность? Судьба, которой виднее, что и когда должно случиться?

Задумавшись, я не сразу замечаю, как тихо стало вокруг. Прислушиваюсь, понимая, что нет больше шума машин, лишь шелест моих шагов, стрекот припозднившихся насекомых, да редкие вскрики птиц. От тишины внутри селится тревога. Может, вернуться? Светло точно будет ещё часа три, а потом? Достаю телефон, сеть мобильного оператора на котором показывает всего два деления. Надеясь на то, что она не исчезнет совсем, продолжаю путь. Здесь спрятанная под травой утоптанная дорожка почти не заметна, и иногда приходится искать её вреди деревьев.

Тропинки всегда куда-то ведут, ведь кто-то по ним зачем-то ходил. Значит, и моя выведет куда-то. Я ведь совсем рядом с Приморской столицей, и вряд ли сумею заблудиться. Вокруг полно пляжей и баз отдыха, скорее всего, к одной из них и приду.

Расчёты оказываются неверны. Через какое-то время впереди начинают темнеть очертания небольшого строения. Оно и становится пунктом моего назначения. Но чем ближе подхожу, тем сильнее осознаю, что дом давно не жилой. Покосившийся, деревянный, с тёмными глазницами разбитых окон. Хоть солнце ещё не село, атмосфера вокруг соответствует фильмам ужасов, которые я, вообще-то, обычно не смотрю, считая, что у трусливых мышат вроде меня для такого недостаточно смелости.

«Не стоит туда заходить», — шелестом ветра предупреждает меня не то город, не то инстинкт самосохранения.

Но я ведь уже пришла. И не шанс ли это доказать остальным и само́й себе, что я достаточно самостоятельна? Судя по тишине, внутри никого нет, и я осторожно подхожу к входу. Дерево давно выцвело, а петли на двери ржавые — того и гляди она свалится, если я резко дёрну. Поэтому, поднявшись по скрипучим ступеням крыльца, за хлипкую ручку тяну аккуратно. В лёгкие врывается запах пыли и затхлости, а глаза плохо видят в полумраке — свет в узкие окошки почти не поступает. Приходится включить фонарик телефона и освещать им дорогу перед собой. Дверь с мерзким скрипом закрывается за моей спиной.

Внутри дом выглядит ещё хуже, чем снаружи: протёртые доски со следами обуви в толстом слое пыли, полуразрушенная мебель, непонятного цвета матрац. В углу часть пола обгорела и теперь представляет собой почерневшие угли. Свет фонарика выхватывает на покосившемся столе не вписывающийся в обстановку обрывок чего-то ярко-жёлтого, и я подхожу ближе, чтобы рассмотреть. Находка оказывается клочком ткани, измазанном в бурых следах. Становится жутко, в горле резко пересыхает, и я судорожно сглатываю. У Никиты была футболка точь-в-точь такого цвета. Он был здесь. И кровь на ткани, вероятно — его кровь.

Но тогда почему следователи, изъявшие из-за следов крови всю мою машину целиком, не были здесь? Или почему не изъяли этот клочок, если были? Столько вопросов, на которые у меня снова нет ответов. Хочется поскорей выйти на свежий воздух и, решив не прикасаться к обнаруженному вещественному доказательству, я спешу на выход. От волнения забываю, что спешить в таких местах — себе дороже. Под следующим шагом доска подо мной ломается надвое и проваливается, больно защемив и оцарапав до крови ногу. Дёргаю её назад, но кроссовок застревает в образовавшейся дыре и выбраться из ловушки не удаётся. Шёпотом выругавшись, предпринимаю ещё одну попытку, но тут же замираю, а по телу прокатывается леденящая волна паники.

За дверью слышны шаги. Осторожные, тихие, но достаточно тяжёлые. Выключаю фонарик и следующее ругательство произношу уже мысленно. Сердце бьётся барабанной дробью и стучит так сильно, словно в груди ему внезапно стало тесно. Дыхание превращается поверхностное и быстрое. Мысли путаются.

Пока шаги приближаются к входной двери, перед глазами зачем-то встаёт воспоминание о сегодняшнем утре. Лекс, безмятежно спящий на диване в гостиной. Его объятия и тёплое дыхание, щекочущее затылок. Солнечные блики в его волосах. Улыбка, от которой подгибаются колени. Сахарная пудра, белыми облачками сыплющаяся на горячий хворост. С силой зажмуриваюсь, чтобы прогнать эти несвоевременные образы из головы.

Новая волна паники вызывает дрожь. Ведь даже если я закричу — кто меня здесь услышит? Ещё и нога, застрявшая в досках, не даёт пошевелиться. От принесённого страхом адреналина я даже боли почти не чувствую.

Незнакомец, как и я не так давно, целенаправленно приближается к дому. Под его ногой скрипит та же ступенька, что и под моей. Входная дверь отвечает ему тем же скрежетом, что и мне, и когда на пороге появляется мужской силуэт, освещённый со спины, я всё-таки не удерживаю в груди испуганный вскрик. Но потом я его узнаю́. Выдыхаю коротко:

— Лекс.

— Я ведь просил тебя сюда не соваться, конфетка, — ворчит он, но, в несколько шагов оказавшись рядом, без просьб помогает выбраться. — Что в моих словах показалось тебе непонятным?

— Лекс, — повторяю я и всхлипываю, вцепившись в его рубашку.

В этот момент всё равно, что он, кажется, на меня зол и что напугал своим неожиданным появлением. Главное — что он здесь. Я даже в очередной раз забываю спросить у него, как он сумел меня найти.

Он осторожно вытаскивает мою ногу из ловушки. Светя телефоном, осматривает царапину и укоризненно качает головой.

— Кровь на ткани — точно кровь Сахарова. Прокопьев не был здесь, хотя должен был быть, — доверительно сообщаю я Волкову. — Он не ищет Ника.

Он легко касается моей талии, подталкивая к выходу, и непривычно серьёзно произносит:

— Я знаю, конфетка. Я тоже здесь был. И я его ищу. Для тебя этого должно быть достаточно.