Глава 23. Рубеж невозврата

Мы добираемся к машине, когда солнце тянет в небо последние лучи. Царапину на ноге неприятно саднит, на подоле платья колючки репейника, внутри до сих пор всё дрожит от пережитого стресса, но в целом я в порядке. И, едва оказавшись на пассажирском сиденье, всё-таки интересуюсь:

— Как ты меня нашёл?

— Подумай лучше, что было бы, если бы не нашёл, — недовольно бормочет спутник, нажимая кнопку автозапуска, заставляющую "Краун" приветственно замурлыкать мотором. — Работа у меня такая — искать и находить. На какой хрен тебя туда потянуло?

— Я надеялась, что сумею узнать, где Ник. Но на самом деле ещё больше запуталась.

— Ещё бы, — фыркает он, выруливая с обочины. — Не лезь в это больше, ладно? Иначе я вынужден вместо Сахарова искать тебя, и находить, соответственно, тоже.

Обещаний я не даю, но планирую послушаться. Тем не менее на всякий случай за время пути Волков ещё несколько раз напоминает о моей безответственности, отчаянности и отсутствии инстинкта самосохранения. Но ведь я за него переживала. Ведь это из-за меня у Алекса теперь проблемы с Управлением собственной безопасности. Разумеется, рассказывать о них мне он не спешит, но я ведь сама уже догадалась.

Торопясь высадить меня у дома, Волков паркуется рядом с калиткой.

— Постой, — удерживает он меня за локоть, не дав выскочить из машины. — Держи, это тебе.

Он достаёт с заднего сиденья, а я рассеянно беру коробку с глюкометром[14] и комплектом тест-полосок.

— Хотел отдать завтра, но кто же знал, что ты сегодня успеешь по мне соскучиться? — усмехается Лекс и любопытствует: — Пользоваться умеешь?

— Умею, — со вздохом киваю я. Когда в семье у кого-то диабет, это умение приходит само собой. — Но не стоило.

— Сама ты вряд ли собралась бы. К врачу тоже мне тебя записать?

— Не нужно. — Ловлю его пристальный взгляд и отвечаю таким же. — Расскажи, почему для тебя это так важно?

— Ответ «просто переживаю за тебя» не подойдёт? — он вопросительно поднимает одну бровь, а дождавшись отрицательного покачивания головой, добавляет: — Хорошо, я расскажу, обещаю, только не сегодня. Сейчас я очень спешу и вообще давно уже должен быть в совершенно другом месте. Постарайся не влипать в новые неприятности хотя бы до завтра, ладно?

Заручившись обещанием, он коротко попрощается, а я выхожу из машины и смотрю вслед "Крауну", пока он не скрывается из виду за поворотом. Дома смотрю отзывы об эндокринологах. Можно было бы поинтересоваться у отца, как более опытного в этих вопросах, но догадываюсь, что мой звонок ему сейчас ничем хорошим не закончится.

Сахарова я так и не нашла, и даже не приблизилась к разгадке тайны о его местонахождении.

Зато Алекс снова меня спас, как супергерой, появляющийся в самый нужный момент.

Я не призналась в этом ему, но себе признаю́сь, что его забота и внимание невообразимо приятны, и привыкая к ним, я чувствую себя гораздо смелее, чем обычно. Но Волков попросил сегодня его больше не беспокоить. Поэтому, чтобы не влипать в новые проблемы, провожу вечер за чтением и ложусь спать.

А утро нового дня начинаю с ведения дневника — замеряю сахар по времени и записываю каждый приём пищи. Это не сложно, но сам факт необходимости контроля раздражает. Попытки относиться к этому как к интересному квесту ни к чему не приводят. Не помогают никакие «зато». Все мысли крутятся вокруг еды и цифр на электронном табло глюкометра.

Не дождавшись звонка от меня, в обед отец звонит мне сам:

— Как твоё самочувствие, Вали? — Он впервые начинает разговор с этого вопроса

— А как твоё? — в тон ему отвечаю я и сразу предупреждаю: — Я не собираюсь ни ложиться на обследование, ни переезжать к вам с мамой.

— Зря. Твоё возвращение к работе напрямую от этого зависит.

Я ожидала угроз, а это всего лишь манипуляции. И всё же от несправедливости и непонимания становится тоскливо. Возможно, пройди пятничный ужин как положено, я даже согласилась бы, но сейчас — не могу. Но и объяснять, что-то не вижу смысла.

— Ты ведь всё равно не планировал разрешать мне возвращаться, — напоминаю я. — Поэтому моё согласие тоже вряд ли что-то изменит, пап.

Он меняет тактику и произносит уже гораздо мягче:

— Ты запуталась, Вали. Забыла, что любой мужчина может отвернуться от тебя и предать, а семья — нет. Мы с мамой видим, как тебе сложно и просто хотим помочь.

Это удар по больному: мужчина меня уже предавал. Тот самый мужчина, которого они сами посчитали подходящим для меня.

— Понимаю, пап, — вздыхаю я.

И этот разговор так и заканчивается ощущением гнетущей неопределённости. Ни я, ни папа так и не добились своего. Он дал мне срок подумать до следующей пятницы. Но у меня уже есть ещё один срок до следующей пятницы — в этот день истекают обозначенные им две недели поиска подходящего сотрудника для работы в Турине. А как мне искать, если у меня нет доступа ни к рабочим документам, ни к нужным контактам? Мысли об этом оказываются неожиданно гнетущими, царапающими сознание. Такое чувство, что количество моих проблем с каждым днём нарастает, подобно снежному кому, катящемуся с горы.

К счастью, после обеда получается отвлечься на подготовку ко дню рождения Люси.

Помня о том, как прошёл наш с Алексом визит к моим родителям, боюсь даже представить, как может пройти встреча с его семьёй. Поэтому сборы выходят волнительными. Платье выбираю нежное, светлое. Его длина удачно скрывает длинную царапину на ноге. Лёгкий макияж не прячет веснушки. Волосы отказываются собираться в причёску, поэтому их приходится оставить распущенными.

Перед зеркалом я рассматриваю себя критически. Сама подмечаю все несовершенства, на которые до этого старательно указывала мама. Раньше внешний вид почти не волновал меня, но теперь отчего-то хочется быть красивее, чем я есть — хоть на пару шагов приблизиться к недостижимому идеалу.

Лекс, как и обещал, появляется на пороге моего дома к четырём. Он одет так же, как и всегда: деловой костюм, на этот раз тёмно-синий, и одна из множества одинаково-белых рубашек. Этим он подчёркивает, что не собирается делать исключений, и праздник для него ничего не значит. Вот только в отличие от меня, Волков прекрасно знает, что в таком виде неотразим. И мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не бросать на него слишком заинтересованные взгляды.

Погода сильно испортилась: ветер пригнал с моря тяжёлые почти чёрные тучи, которые зависли над Владивостоком, зацепившись за крыши высоток. Синоптики шлют предупреждения о надвигающемся циклоне, и без умолку трещат о нём по радио, которое, вопреки обыкновению, работает в салоне "Крауна".

— А разве для дня рождения не нужен подарок? — интересуюсь я, пока мы мчимся по городу в сторону центра.

— Люси для такого слишком практична. За месяц до дня рождения она публикует вишлист, в котором желающие её поздравить оплачивают то, чего бы ей хотелось. Поэтому в день рождения имениннице остаётся лишь в нужную дату собрать желающих в ресторане и поблагодарить. Я каждый год участвую в этом аттракционе, но только в этом вынужден появиться на празднике лично.

Когда он напоминает о вынужденности нашей сегодняшней встречи, я вздыхаю. Это ещё одно одолжение, которое Волков делает ради меня. Тем не менее юбилей может стать для него возможностью возобновить общение с семьёй, поэтому вряд ли всё так уж плохо.

— У вас с ней близкие отношения?

— В общем, да. Своих детей у Люси нет, и в моём детстве общение с ней занимало большой пласт моей жизни. Мама знала, с какой стороны подобраться. Предложи она любое другое семейное мероприятие — я бы с большой долей вероятности его пропустил.

— Она скучала по тебе, Лекс, — с улыбкой признаю́сь я. — И очень хочет помириться.

Волков улыбается краешком губ:

— Мама? Может, и скучала, но ты же видела, она скорее станцует брейк-данс в судебном заседании, чем признает собственную неправоту.

— Вы с ней в этом очень похожи, — в ответ усмехаюсь я. — Ты ведь тоже скучал.

Он пожимает плечами.

— А разве я спорю?

"Краун" останавливается на заставленной машинами парковке Талассы — ресторанно-гостиничного комплекса, в строительство которого Азиатско-Тихоокеанский Альянс инвестировал немалые средства и до сих пор является собственником нескольких нежилых помещений на верхних этажах. Поэтому я уже бывала здесь — на открытии и на нескольких торжественных мероприятиях.

Огромное здание, возведённое Строй-Инвестом по эскизу Марка Нестерова, получилось величественным и прекрасным. И несмотря на то что я вряд ли знакома с кем-то из гостей и самой именинницей, чувствую себя немного уверенней оттого, что мне хорошо знаком белый камень облицовки, чёткие линии из металла и стекла, статуя женской фигуры в античном стиле на фасаде.

Ещё на парковке Лекс берёт меня за руку. Очевидно, чтобы та самая Полиночка не набросилась на него ещё на входе. Помня о своём обещании, я не напоминаю о крестнице Люси, но сама горю любопытством на неё посмотреть и узнать, почему Волков, не боящийся, кажется, вообще ничего, столь старательно её избегает.

— Лекс, как я рада наконец тебя видеть! — встречает нас на входе моложавая блондинка, возраст которой сложно поддаётся определению. — Когда Геля сказала, что ты придёшь, я думала, она шутит!

Её украшенное узором из пайеток платье сверкает в ярком свете софитов, против воли притягивая к имениннице взгляды. Остальные одеты куда проще, и мой наряд вполне вписывается в общий дресс-код. Лекс позволяет обнять себя и даже целует Люси в щеку, прежде чем ответить:

— У неё своеобразное чувство юмора, но не настолько. — Он отступает на шаг и представляет меня. — Это Лера. Лера — это Люси.

Обычно, представляя кого-то, принято говорить о статусе человека, но Волков руководствуется приличиями только тогда, когда они удобны ему самому. Я не отказалась бы узнать, кто я для него. С другой стороны, было бы гораздо хуже, если бы он сказал «это Лера — подозреваемая в убийстве своего жениха», или «это Лера — у нас должно было быть свидание, с которого я сбежал», или «это Лера — она не желает становиться романом без обязательств, а иных вариантов я предложить не могу».

Старательно отогнав от себя эти эпитеты, я с вежливой улыбкой здороваюсь, произношу дежурные фразы о радости знакомства и поздравляю с днём рождения. Глядя на меня, Люси, кажется, тоже ведёт какой-то мысленный диалог, и отчего-то я уверена, что те определения, которые подобрала для меня она ещё хуже тех, что я сама придумала. Но, в конце концов, она всё же вежливо благодарит меня за поздравление и добавляет:

— По крайней мере, если бы не ты, Лекс бы сегодня здесь не появился.

Волков бросает на Люси предупреждающий взгляд, и она отвечает широкой улыбкой, позволяющей лично удостовериться в белизне каждого из её виниров. После взаимных пожеланий хорошо провести вечер, мы, наконец, проходим в зал к остальным гостям.

— Я ей не понравилась, да? — осторожно интересуюсь я, когда мы удаляемся от именинницы на достаточное расстояние.

— Во-первых, ты не доллар, чтобы нравиться всем поголовно, конфетка, а во-вторых, ей не понравилась бы любая девушка, которую я привёл, поэтому не вздумай принимать её мнение близко к сердцу.

Тем не менее независимо от его советов и убеждения само́й себя в обратном, я принимаю. Потому что в глубине души мне очень хочется нравиться его семье. Несмотря на то что он точно так же не нравится моей. Несмотря на то что он обещал меня разочаровать. Несмотря на то что мы вместе проводим время лишь по случайному стечению обстоятельств.

Появление Лекса на празднике вызывает фурор. Он притягивает к себе ещё больше внимания, чем Люси в её сверкающем платье. Практически каждый из присутствующих считает своим долгом подойти, поприветствовать, похлопать по плечу и отпустить шутку про «блудного сына». Но Лекс отвечает без раздражения, улыбается и чувствует себя здесь как рыба в воде, всем видом показывая, что привык к такому вниманию. Я же вскоре запутываюсь в представлениях и именах и плохо могу отличить очередного родственника от друга семьи и прочих, ощущая себя немного лишней. Отступаю на пару шагов к одному из фуршетных столов. Обнимаю себя руками за плечи.

— Хотите шампанского? — интересуется у меня представительный мужчина со светлыми, едва тронутыми сединой волосами.

— Не откажусь, — киваю я, с благодарностью принимая бокал.

Вообще-то, я не планировала пить, но сейчас чувствую себя скованно и напряжённо, глоток-другой для смелости мне не помешает. Угостивший меня собеседник остаётся рядом, и вместе мы со стороны наблюдаем за разворачивающимся вокруг весельем.

— Вы, наверное, Лера, — догадывается он, а когда я киваю, продолжает: — Моему сыну стоило бы сначала нас представить, но…

— Лексу чужды приличия, — с усмешкой заканчиваю я фразу, уже услышанную когда-то от Ангелины.

Собеседник, вынужден представляться самостоятельно:

— Сергей Волков. — Он протягивает сухую и тёплую ладонь, которую я пожимаю, осторожно разглядывая черты его лица и подмечая в мимике очень много схожестей с теми чертами, что за последнюю неделю успела почти досконально изучить. — Рад знакомству с вами, Лера, поскольку уже о вас наслышан.

Лекс вряд ли рассказывал обо мне что-нибудь, поэтому предполагаю, что наслышан он обо мне от Ангелины. А что могла рассказать она — тайна, покрытая мраком, поскольку мать Алекса для меня пока абсолютно непонятна. Поэтому осторожно отвечаю:

— Взаимно.

В этот момент ведущий шумно объявляет начало праздника, и разговор, едва успевший начаться, прерывается голосом из микрофона и громким музыкальным сопровождением из колонок.

Лекс находит меня взглядом и оказывается рядом. Приветствует отца, негромко перемолвившись с ним парой фраз. Тем не менее во время поздравлений поговорить практически не удаётся. Гости разбрелись по залу и обосновались у столов. Я тоже пробую несколько закусок.

— Всё в порядке? — интересуется Волков, когда ажиотаж по поводу его появления на празднике немного спадает.

Сейчас, когда он рядом, когда склоняется ко мне и его тёплое дыхание щекочет кожу на виске — однозначно да, поэтому киваю. Но в целом я ощущаю себя лишней здесь, несмотря на то что к шумным мероприятиям и скоплению людей привыкла.

— Лера, Лекс, — здоровается Ангелина, подходя ближе. — Рада видеть вас обоих.

Она не сверкает, как Люси, но в алом платье-сорочке выглядит очень изысканно и элегантно. При этом сына она приветствует холодно, а меня неожиданно тепло обнимает. Не спешу обольщаться на этот счёт, понимая, что после шести лет молчания, Волкова с распростёртыми объятьями приняла бы любую избранницу сына, будь та хоть Медузой Горгоной. Но от сообщённой ею следом новости не могу сдержать радостной улыбки:

— Завтра в девять встречаемся в комитете — тебе обещают вернуть машину.

— Спасибо, Ангелина Викторовна, — искренне благодарю я, понимая, как же сильно за эту неделю соскучилась по своему "Гелендвагену". Мозг уже против воли строит маршрут, по которому мы поедем, как только отмоют салон.

Лекс тоже благодарит мать кивком и широкой улыбкой, свидетельствующей о том, что он почти оттаял и окончательное примирение между ними не за горами. Но эта улыбка тут же гаснет, когда он встречается взглядом с кем-то у меня за спиной:

— Алекс, как же давно мы не виделись!

Первым я слышу голос: мелодичный и звонкий, а, отступив на шаг, могу рассмотреть его обладательницу. Красивая. С таких художники пишут портреты, а фотографы приглашают таких в модели. Я объективна: незнакомка прекрасна от идеально гладких светлых волос и черт лица до длиннющих точёных ног, открытых коротким платьем. В том, что это и есть та самая Полиночка, я ни секунды не сомневаюсь.

Она приветственно обнимает Алекса, так, как никогда не осмелюсь обнимать его я. Остальных присутствующих, и меня в том числе, красотка удостаивает лишь кивка.

— У меня к тебе срочный разговор, — подобострастно заявляет крестница Люси, по-хозяйски отряхивая с плеча Волкова невидимую глазу пылинку. — Отойдём на минуточку?

Он оглядывается на мать, потом на меня. Разрешения, что ли, спрашивает? Пусть идёт, если нужно. Я отпиваю ещё шампанского, старательно выражая видимость полного безразличия к происходящему, и отворачиваюсь.

Последующего разговора с родителями Лекса я почти не помню. Мне задают какие-то вопросы, а я отвечаю на автомате и пытаюсь понять причины тоски, которая заставляет с силой сжимать ножку бокала и делает шампанское абсолютно безвкусным.

С чего я взяла, что между мной и Волковым что-то возможно? Если даже у этой Полиночки ничего не получилось. Или получилось? Она ведь старается, это невооружённым взглядом заметно: заискивающе улыбается, касается пальцами изящных запястий, заглядывает Лексу в глаза и расправляет несуществующие складки на его рукаве. Я умудряюсь видеть всё это, хотя стою к ним вполоборота.

За эту неделю Волков полностью занял мои мысли и сумел стать тем самым человеком, мнение которого вдруг стало важнее всего. Я впала в зависимость от его улыбки, его присутствия, голоса и прикосновений. Я постоянно жду его звонка или сообщения, а при встрече чувствую, как замирает сердце и все проблемы теряют актуальность. Когда мы вместе, мне так комфортно и хорошо, что время летит незаметно. Как один человек сумел так быстро и так сильно изменить мою жизнь? Стать её важнейшей частью, центром моего мира?

Какое-то время тону в мрачных раздумьях. Мне нужно найти Сахарова. Нужно вернуться к работе. Нужно как-то отвлечься. Последняя неделя отняла у меня все силы и остатки оптимизма.

Сергей и Ангелина искренне интересуются моей жизнью. Жалеют? Я ведь ещё неделю назад сказала, что мы с Алексом друг другу никто. И всё же я вдохновенно рассказываю о своих проектах, о друзьях и увлечениях. За это время Волков умудряется не только поговорить с Полиночкой, но и потанцевать. И я замечаю, что в их отношениях тоже нет дистанции, но здесь её нарушает она — не прерывая зрительного и физического контакта, крестница Люси всеми силами пытается его очаровать. Когда-нибудь Лекс сдастся. Наверное, даже он это понимает.

— Успела соскучиться? — интересуется он, улучив возможность сбежать после танца.

— Не очень, — отзываюсь я и продолжаю прерванный разговор с Ангелиной.

Она усмехается, а Волков поднимает брови:

— Что, и не потанцуешь со мной?

— Не потанцую. — Не собираюсь объяснять ему очевидное. — Что-то не хочется. Я вообще танцевать не люблю.

— Неделю назад это не мешало тебе со мной танцевать. — Он приглашающе протягивает руку.

Вспомнив о поцелуе, ставшем завершением танца в прошлый раз, я краснею и отворачиваюсь.

Родители с интересом наблюдают за нами, но не вмешиваются, а вскоре и сами отправляются на импровизированный танцпол. Мы остаёмся вдвоём.

— Это была тяжёлая неделя.

— Согласен, — Лекс кивает и неожиданно предлагает. — Тебе здесь не нравится? Хочешь, сбежим отсюда?

В голубых глазах искорки озорства и улыбка такая лукавая, что продолжать обижаться на него становится слишком сложно.

— А как же твоё обещание матери?

— Разве я его не исполнил? — тон становится заговорщическим. — Я обещал прийти и пришёл. И даже в кои-то веки вёл себя пристойно.

Смотрю на дождь, который за окнами льёт сплошной серой стеной. Стирает границы между небом и морем. Синоптики не солгали.

— Ну так что, конфетка? — напоминает о себе Лекс. — Побежали?

Смотрю, не понимая, чего он от меня хочет. Протягивает руку, и я вкладываю в неё пальцы. Его улыбке невозможно противостоять. Поэтому, когда Лекс тянет за собой, у меня не остаётся иного выбора, кроме как спешить за ним к выходу, стараясь не запутаться в подоле длинного платья. Я даже о том, что стоило попрощаться с гостями, подумать не успеваю.

На улице льёт как из ведра, и за десяток метров, которые мы преодолеваем по парковке, оба успеваем вымокнуть до нитки. Запыхавшись от быстрого бега, в салоне, мы смеёмся от того, насколько это было глупо и по-детски. А ещё потому, что смех у Лекса очень заразительный. Волков заводит мотор "Крауна" и тут же зажигает сигарету — кажется, он сбежал с праздника не столько со мной, сколько покурить:

— Ты обиделась на меня?

— Нет, — честно отвечаю я, понимая, что не обиделась, а расстроилась от собственных мыслей, и он здесь почти ни при чём.

— Не ври, я же видел, как ты на меня смотрела, — выезжая с парковки, Алекс улыбается. — И мне это понравилось. Более того, только твой взгляд помогал мне выдерживать общение с Полиночкой на протяжении всего этого времени.

Мне улыбаться не хочется. Наоборот, оттого, что он понял, становится неловко. Отвернувшись к окну, по которому стекают капли дождя, я спрашиваю:

— Почему? Чем она тебе не угодила?

Вижу в отражении, как он удивлённо вскидывает брови:

— А чем угодила?

— Она такая красивая, — указываю я на очевидное. Вряд ли он мог этого не заметить.

— Красота очень субъективна, конфетка, — глубокомысленно выдаёт Волков и резко поворачивает руль, чтобы объехать огромную лужу. — За столько лет я привык к её внешности, а к тому, что ей постоянно от меня что-нибудь нужно, не привык и не собираюсь. Для меня ты — гораздо красивее.

Хорошо, что я смотрю в окно, и он не видит, как после этих слов на моём лице расплывается почти блаженная улыбка, а в груди теплеет, словно там внезапно вспыхнул маленький огонёк.

— Ну так что, ты не передумала насчёт танца? — напоминает о себе Волков, не дав погрузиться в бездну розовых мечтаний, разверзнувшуюся передо мной после его последних слов.

Перевожу на него непонимающий взгляд:

— Мы же уехали? Или ты хочешь вернуться?

— Нет, — он снова лукаво улыбается. — Я хочу с тобой потанцевать.

"Краун" сворачивает на парковку Набережной Цесаревича, мимо которой проезжает. Вокруг пусто — в такую погоду здесь делать нечего. Залитый лужами асфальт, как зеркало, отражает огни фонарей и светящиеся ванты Золотого моста.

— Здесь?

— Здесь. — Он останавливает машину. — Мы всё равно уже намокли.

После этого Лекс выбирает музыку, и, мысленно просчитав такты, кивает самому себе, одобряя выбор. Приоткрывает окно и бесстрашно выходит из машины прямо под стену непрекращающегося ливня, который теперь попадает прямо на кожаное сиденье.

Смотрю на него заворожённо. Дождь льет сплошной стеной, и пока Лекс обходит "Краун", чтобы открыть мне дверь и подать руку, он вымокает до нитки. Это кажется безрассудством. Но ведь мы только что сбежали с праздника, как подростки, поэтому танцы под дождём — достойное продолжение. С первыми нотами музыки я беру Лекса за протянутую руку и выхожу из машины. Тоже мгновенно промокаю. Волосы и платье прилипают к коже, а капли стекают по лицу.

Но мне совершенно не холодно, потому что Волков, такой же мокрый, как и я, притягивает меня за талию. В выборе музыки он не ошибся — такты легко разбиваются на классическое «раз-два-три» и становится комфортно попадать в ритм. К тому же Лекс уверенно ведёт меня в танце, и о движениях я практически не думаю.

Думать вообще становится очень сложно, когда мы прижимаемся друг к другу гораздо ближе, чем предусмотрено вальсом. Мокрое платье и рубашка почти не разделяют — я чувствую тепло его тела и стук сердца в груди, слышу тяжёлое дыхание, такое же, как и моё. Это не танец, совсем не танец — это нечто гораздо более интимное, но такое приятное, что ни один из нас не собирается останавливаться.

Его ладонь движется по спине, вызывая удовольствие — острое и горячее, накатывающее волна за волной. Из-за того, что одежда на нас мокрая, создаётся иллюзия, будто её нет вовсе. Ноги кажутся ватными, и своим вертикальным положением я обязана исключительно рукам Лекса. Он действует на меня как электрический ток, вызывая дрожь. Мы смотрим друг на друга, не отрывая взгляда, ловя отражения и блики в расширенных зрачках. Вода ручьями стекает по лицу. Пряди волос липнут ко лбу и вискам. Музыку прерывает оглушительный грохот грома, и через мгновение чёрное небо разрезает яркий проблеск.

— Пойдём, пока в нас молния не попала, — мой голос звучит слишком неуверенно, потому что уйти сейчас — разорвать объятия, кажется чем-то почти невозможным.

Мы так близко друг к другу, что я чувствую дыхание Лекса на своих губах, когда он отвечает шёпотом, хрипловатым и чувственным:

— Пусть попадает. После того, о чём я только что подумал, я, наверное, это заслужил.

Эти слова и соблазнительный тон вызывают в сознании такие картинки, что я понимаю — я тоже заслужила. Кажется, этот танец тоже закончится поцелуем — по-другому у нас не получается. Наши приоткрытые губы так близко, что каждый тяжёлый выдох ощущается одним на двоих. И я сама тянусь к его губам, но понимаю вдруг, что поцелуя будет слишком мало. Он будет только началом пути к точке невозврата, перешагнув которую я уже не сумею отказаться от Лекса.

«Don’t get me wrong, but i don’t like promises[15]», — звучит из колонок под медленный бой музыкального бита.

Волков ведь тоже не даёт обещаний. Никаких, кроме одного-единственного — разочаровать. Не будет у нас нормальных отношений. Не получится. И желание, переполнявшее меня только что, сменяется отчаянием такой же мощи. Оно погребает под собой, словно огромная неуправляемая лавина. Поэтому, остановившись в миллиметрах от его губ, я шепчу:

— Разочаруй меня. — Мы останавливаемся, замираем друг напротив друга, хотя песня ещё звучит. Взгляд Лекса меняется, когда я повторяю громче и уверенней: — Разочаруй меня, Лекс, ты ведь обещал! Разочаруй, чтобы я перестала постоянно думать о тебе, постоянно ждать, постоянно на что-то надеяться!

Пытаюсь оттолкнуть его от себя, но Волков не даёт этого сделать. Прижимает ещё ближе, гладит по мокрым волосам. Я не обнимаю его в ответ — мы просто стоим, поливаемые непрерывным дождевым потоком. Не плачу, хотя очень хочется, потому что внутри всё дрожит и рушится с оглушительным грохотом, как при землетрясении, от внезапного осознания: это не Лекс боится серьёзных отношений. Это я их боюсь. Боюсь не соответствовать ему, разочаровать, испытать боль расставания и предательства, которые уже терзали меня. Я больше так не хочу.

Крупные дождевые капли пускают по лужам рябь. А мы оба замерли на рубеже невозврата, с занесёнными для следующего шага ногами. Но ни один из нас не сделает этот шаг. Так будет лучше и правильней.