Глава 24. Птички в голове

Волков отвозит меня домой, не говоря ни единого слова. Стёкла в салоне запотевают, от влажной одежды идёт еле заметный пар. Внутри паршиво и пусто оттого, что на этот раз я сама оттолкнула Лекса. И осознание того, что я поступила правильно, никак не помогает.

У дома я не прошу его остаться, а сам он не предлагает. Прощание получается сухим и коротким, словно это не мы меньше часа назад не могли разорвать объятий и вообще казались друг другу половинами чего-то целого и неразделимого. Лучше остановиться сейчас, чем страдать потом. Потому что тоска по Алексу, если мы расстанемся, не сравнится с тем, что я чувствовала при расставании с Ником. У меня уже сейчас ощущение, будто из сердца вырвали огромный окровавленный кусок, и сейчас оно еле бьётся, разбитое и израненное. А между нами даже не было ничего. Так как бы я страдала, если бы было?

Гостиная встречает тишиной и темнотой, а под ногами тут же натекает с одежды целая лужа. Я раздеваюсь, выжимаю платье и привычно меняю воду в пионах — они впервые стоят так долго, свежие и прекрасные. Не плачу, хоть и снова хочется. Просто понимаю, что, если начну — не остановлюсь. Принимаю горячий душ, чтобы согреться, и забираюсь под одеяло — уставшая и опустошённая. Сил нет, как при гипогликемии, но это просто сонливость, и утром пройдёт. Интересно, Лекс чувствовал то же самое, когда уехал с того несостоявшегося свидания?

Сны приходят мутные и путанные, ничего не разобрать. Я словно тону в них, как в тёмной воде. Они липнут ко мне, удерживают, обвивают конечности, словно холодные водоросли.

Зато не яма с землёй и не Лекс-в-одном-полотенце.

С рассветом пустота не уходит, но становится какой-то знакомой, что ли. Правильной. Нужной. Моей. И я принимаю её, привыкаю, начинаю считать новой частью себя. Измеряю сахар и завтракаю более-менее правильно, хоть и совсем невкусно, но что значит вкус, когда внутри паршиво? Зачем он нужен вообще?

В комитет собираюсь без большого энтузиазма — джинсы, кроссовки и худи сегодня соответствуют моему настроению и состоянию как нельзя лучше. Вызываю такси. За ночь дождь кончился, но лужи на улицах просто огромные, а небо серое, как и вчера, поэтому начало следующего ливня — вопрос времени. Сейчас такая погода отражает меня саму и кажется очень гармоничной?

«Хочешь, будем плакать вместе? — спрашивает Владивосток шуршанием колёс по мокрому асфальту и добавляет хвастливо: —Я вон какие тучи для тебя приготовил!»

Но несмотря на то что тучи внутри меня наверняка более впечатляющие, я не стану лить слёзы и позволю вихрю событий этого дня разогнать их. Мне ведь вернут Гелендваген — а это уже повод для улыбки. Поэтому Ангелину Волкову я встречаю с улыбкой, но в ответ получаю заинтересованный взгляд.

— У тебя что-то случилось? — спрашивает она, кажется, я не очень хорошо умею скрывать эмоции.

И всё же отзываюсь преувеличенно жизнерадостно:

— Всё в порядке, Ангелина Викторовна. А когда вернут машину, будет ещё лучше.

Видимо, наш вчерашний побег с праздника вышел слишком заметным и слишком многообещающим. Оглядываю парковку, но чёрного "Крауна" на ней нет. Лекс редко опаздывает, скорее всего, умчался на очередное происшествие.

Лезть ко мне в душу Ангелина Викторовна не собирается и, поняв, что посвящать её в подробности вчерашнего я не собираюсь, бодро шагает к входу в здание. На ней вчерашняя вечеринка не оставила заметных следов — мать Алекса привычно уверена в себе, горда и надменна. И дверь в кабинет Прокопьева открывается от лёгкого толчка носком её красной лакированной туфли.

— Игорь Владимирович, — расплывается Волкова в плотоядной улыбке, а я наблюдаю за тем, как меняется лицо хозяина кабинета: хмурятся брови и опускаются уголки губ. — Мы немного задержались, как видите, зато у вас было время, чтобы всё подготовить.

Он тоже кисло здоровается и кивает:

— Ангелина Викторовна, Валерия Игоревна, проходите.

Волкова уже вошла, не дожидаясь от него приглашений, а я вхожу следом. Усаживаясь за один из стульев, интересуюсь:

— Как продвигаются поиски Сахарова?

— А почему вы спрашиваете? — вскидывается он. — Или знаете где он, и можете сообщить?

— Потому что мы желаем, чтобы в отношении Валерии Игоревны побыстрей прекратили уголовное преследование, — с нажимом произносит Ангелина, отвечая вместо меня.

Недовольным взглядом она прожигает в лысеющей макушке Прокопьева дыру, и тот суетится, стремясь закончить с документами побыстрее. Помимо необходимости поставить подпись в постановлении о передаче вещественного доказательства на ответственное хранение, я знакомлюсь с экспертизой, результаты которой указывают на то, что кровь из салона моей машины с большой долей вероятности является кровью Сахарова. Меня так и подмывает спросить о том, почему никто из следователей, кроме Волкова, не был в том доме в лесу и не изъял ничего в нём, но я молчу. Лекс ведь просил больше не лезть в поиски, и я не лезу.

Освободившись, следую за Ангелиной к выходу, пока она объясняет, где и как я могу забрать машину. Слушаю вполуха, разрываясь от желания заглянуть в кабинет Волкова и необходимости этого не делать. Во-первых, возможно, его там нет, во-вторых, он меня туда не звал, а в-третьих, я сама вчера дала понять, что нам не сто́ит продолжать общение.

— Давай довезу до стоянки, — предлагает Ангелина, но поскольку это в центре, я отказываюсь, решив пройти пешком.

Так я и прогуляюсь, и развеюсь, и не рискую нарваться на новый допрос — вижу ведь, что относительно наших с Лексом отношений, её снедает любопытство. При этом соваться с прямыми вопросами она не станет, лишь надеется, что я поведаю ей сама. Возможно, я и поделилась бы, будь у меня что рассказать. Но хвастаться особенно нечем.

Дождь залил улицы настолько сильно, что лужи приходится перепрыгивать даже на тротуарах. В них отражается серое небо и яркие вывески, дом с зелёными часами и глянцевые стёкла Изумруд Плаза, историческая архитектура Семёновской и современный, похожий на космический корабль Клевер Хаус.

Владивосток старательно пытается заполнить мою пустоту: шумом и гудками автомобилей, людским гомоном, криками чаек и музыкой из окон кафе. Целая симфония звуков, но всё это не то, и мне не терпится поскорее забрать свой Гелендваген, чтобы заполнить пустоту тем, чем требуется.

Машину отдают быстро. Сотрудники ДПС, отвечавшие за её хранение, даже улыбаются и желают счастливого пути. Кажется, не очень верят в то, что я могу быть подозреваемой в убийстве. Странно вообще, как Прокопьев в это поверил и верит до сих пор, но в последнее время мне всё сложнее становится чему-то удивляться.

Когда выхожу из здания, на улице снова морось, но я этого почти не замечаю — всё внимание занимает моя машина. За неделю Гелендваген покрылся пылью и разводами, но я с трепетом глажу испачканное серой пылью крыло. Бедненький. Жаль, он не сможет рассказать, что с ним произошло.

В салоне действительно бурые пятна: на пассажирском сиденье и приборной панели. Поэтому первым делом я отправляюсь на автомойку — благо из-за дождя все они свободны. Пока машину отмывают до блеска, я записываюсь к эндокринологу на среду и звоню Милане, чтобы вкратце рассказать о вчерашних событиях.

— Вы друг друга стоите, — скептически резюмирует подруга мой рассказ.

Непонимающе хмурюсь:

— Почему?

— Да потому что страдаете оба из-за излишней принципиальности. Идеальных отношений не бывает, а из-за боязни разочарований вы лишаете себя счастья. У вас же вчера могла быть така-а-а-я ночь, — я почти вижу, как она снова закатывает глаза, но на этот раз — мечтательно. — А ты вместо этого предпочла прекратить общение.

Стараюсь не представлять в красках, что именно между нами могло бы быть — по вчерашнему опыту знаю: такие картинки потом слишком сложно распредставить обратно.

— Просто не хочу, чтобы с ним было, как с Ником, — бормочу я.

Но Лана возмущённо восклицает:

— Да не будет с ним как с Сахаровым! Они же совершенно разные, Лер! А то, как Алекс оберегает тебя, свидетельствует о серьёзности его намерений лучше любых слов и обещаний. В любом случае оттого, что ты переспишь с ним, хуже точно не будет!

Усмехаюсь. Мы с Ланой тоже слишком разные. Милане, наоборот, серьёзные отношения не очень-то важны: даже странно, как Марк уговорил её выйти за него замуж. Я же, наоборот, плохо представляю себе, как и зачем нужно спать с мужчиной, с которым мы знакомы без году неделя, как бы сильно он мне ни нравился. Одновременно и хочу быть с ним и страшусь повторения болезненного расставания.

Понимая, что переубедить Лану всё равно не удастся, спрашиваю её о подготовке к свадьбе, и разговор сворачивает в иное, более приятное русло.

— Надеюсь, что до субботы вы с Алексом помиритесь и придёте вместе, — безапелляционно заявляет она. — Пожалуй, на всякий случай включу его в карточки рассадки гостей.

Теперь глаза закатываю уже я, потому что уверена: этого не произойдёт. Но картинка в мечтах всё же вырисовывается. Ладно, эта картинка ещё ничего — как раз загораживает ту, на которой то самое неслучившееся вчерашнее.

Гелендваген отмыт настолько тщательно, что и кузов, и салон одинаково сверкают. Ровно до той минуты, как я выезжаю из бокса — на улице снова непрекращающийся ливень. Тучи легли на крыши домов, и теперь послеобеденное время кажется поздним вечером. Дороги быстро превращаются в реки, по которым дождевая вода течёт сплошным потоком. В низинах эти реки стекают в озёра — в одном из таких, у стадиона Динамо уже встала, «захлебнувшись» низенькая спортивная легковушка.

К счастью, моему Мерседесу подобные беды не страшны — он проходимый как танк, и достаточно высокий, чтобы не бояться хлебнуть воды в луже. Поэтому я решаю не отменять из-за непогоды запланированный маршрут, тем более здесь ведь от центра недалеко совсем, а мне это для психологического равновесия очень нужно.

Я еду на Токаревский маяк, успевший за много лет стать для меня своеобразным «местом силы», убежищем, символом моей свободы. В нём город говорит со мной громче обычного. А поскольку прошедшая неделя отняла слишком много энергии, побыть наедине с морем мне сейчас просто жизненно необходимо — чувствую это и мчусь туда, действуя по наитию.

Уже сейчас, когда в салоне негромко играет музыка, приятно рычит мощный двигатель под капотом, а по стеклу барабанит дождь, ощущаю комфорт. Мерседес уверенно лавирует в потоке машин, уступающих дорогу, а я, тороплюсь к маяку так, словно ждала этой встречи несколько лет.

Парковка на подъезде свободна, но я хочу проехать к самой галечной косе, которую местные по старой памяти до сих пор называют «кошкой». Я ведь проезжала туда и в дождь, и в снег, разве что летом из-за толп туристов приходилось отказывать себе в удовольствии. Но в хорошую погоду и прогуляться было приятно, а теперешняя к прогулкам не располагает, поэтому я уверенно выруливаю к морю.

Маяк уже виднеется ярким, бело-красным пятном на фоне бушующей стихии. Косу подтопило, но она всё равно хорошо просматривается. Мне удаётся проехать почти до самого конца, и остановиться на небольшом островке, всего в десятке метров от огромной бетонной конструкции.

Ливень усиливается, но мне это кажется безразличным. Это даже хорошо — я чувствую с природой небывалое единение. Такое, что выхожу из машины, несмотря на то, что обутые в кроссовки ноги тут же уходят в воду по щиколотки. Плевать.

В лёгкие врывается запах моря, свежий и чистый, очень напоминающий то, как пахнет Лекс. Волосы снова липнут к лицу, почти как вчера, и я запоздало накидываю на голову капюшон худи. Волны накатывают на галечную косу одна за одной. Я раскидываю в стороны руки и кричу. Просто так, в пустоту вокруг, позволяя тому хаосу, что кипит внутри меня, вырваться на свободу и, тем самым освободить меня. От страхов, сомнений и неуверенности.

Крик перекрывает шум дождя и волн, уносится куда-то далеко-далеко. И город отвечает мне гулом моря:

«Ты сильная».

— Я сильная, — повторяю я успевшим охрипнуть голосом.

«Ты уверенная».

Это вряд ли. Но я всё-таки отзываюсь эхом:

— Я уверенная. А ещё Лекс сказал, что я — красивая.

От этого воспоминания внутри становится тепло-тепло. И хотя намокшие ноги успели замёрзнуть, меня греет что-то своё. То, что приходит на место пустоты и занимает там своё законное место.

Маяк возвышается здесь больше ста лет, вопреки солёным ветрам, снегу и льду — как символ стойкости, силы и того, что любым невзгодам можно противостоять. Я впитываю это умение с каждой каплей дождя, с каждым криком чаек, с каждой волной, накатывающей на гальку.

Стою так ещё какое-то время, наслаждаясь ощущением гармонии, которого мне так не хватало. Не знаю, сколько проходит секунд, минут или часов. Это вдруг становится несущественным. Но город предостерегающе шелестит волнами:

«Тебе пора. Уходи, пока можешь».

И я послушно возвращаюсь в машину. У маяка коса ýже — не развернуться, и несколько метров приходится проехать задним ходом, благо камеры позволяют видеть правильную дорогу. Вскоре удаётся развернуться и продолжить путь. Но когда до выезда на парковку остаётся всего несколько метров, левое заднее колесо неожиданно проваливается. Так глубоко, что машина кренится на одну сторону. Попытки выехать, предпринимаемые одна за другой, ни к чему не приводят.

Выхожу из машины, и морская волна тут же окатывает меня, почти по колено. Однако во мне сейчас слишком много адреналина, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Чувствую себя живой и настоящей, готовой принимать себя такой, какая есть, уязвимой и неправильной.

И как я умудрилась съехать с косы, ещё и задним колесом? Оно теперь болтается почти на весу и, кажется, не достаёт до дна. Из-за этого машина частично повисла на раме. Мысленно произношу несколько ругательств и снова сажусь за руль. Теоретически — у меня один из самых проходимых машин в мире, у которого все четыре колеса — ведущие. Практически — я не могу выехать, и теория мне совершенно никак не помогает.

Снова жму на газ, заставляя мотор взреветь. Безрезультатно. Колёса прокручиваются, буксуют, расшвыривают в стороны гальку и зарываются в неё ещё глубже. Понемногу начинаю осознавать серьёзность положения, в котором оказалась.

Выхожу. Резкий порыв ветра срывает с головы капюшон. На губах соль от морской воды. Дождь заливает глаза. Волны всё выше с каждой минутой. В отчаянии я упираюсь ногами в гальку и пытаюсь толкнуть Мерседес, но моих сил для этого недостаточно. Я в очередной раз его подвела, и, вызволив из одной ловушки, затащила в другую.

Мокрые руки скользят по гладкому чехлу запасного колеса. Замираю. Воды вокруг так много. Азарт слишком быстро сменяется страхом. Сердце начинает стучать как сумасшедшее, выдавая какую-то совершенно неподходящую попсовую мелодию. На мгновение представляю себя капитаном корабля, который уходит под воду вместе с судном. Может, так было бы проще? Не это ли идеальное решение всех проблем. Тут же сама резко мотаю головой, отгоняя подобные мысли. Нет, не это.

Я не слышу шагов и не вижу из-за кузова машины, как и откуда Волков внезапно появляется рядом. Мокрый — словно со вчера мы не расставались и невообразимо злой.

— За руль иди! — рявкает он и я не спорю.

Смотрю в зеркалах, как теперь он, оказавшись в воде, упирается руками в задний бампер и толкает машину вперёд. В нужный момент жму на газ, понимая, что теперь водой и галькой из-под колёс засыпает Лекса, и переживаю за него. Мокрые руки скользят по рулевому колесу, а ноги изо всех сил давят на педаль.

Не с первого раза, но в какой-то момент Гелендваген снова встаёт на четыре колеса. Проехав пару метров, торможу, дожидаясь, пока Волков догонит, откроет дверцу и сядет в салон. Молча.

В этом молчании мы под грохот гальки, перекатывающейся под колёсами и довольное урчание мотора медленно доезжаем до парковки. Вода с одежды льётся ручьями. В салоне витает напряжение, густое и вязкое. Оно не даёт мне повернуться и посмотреть на моего спутника до тех пор, пока, оказавшись в полной безопасности, рычаг коробки передач не переключается на «Р».

— Ты… — выдыхает он, но тут же останавливает сам себя, сжимает кулаки и даёт себе несколько секунд успокоиться, чтобы не наговорить лишнего. Потом угрожающе шипит: — Какого хрена ты вздумала топиться, конфетка? Ещё и в моём районе! В моё дежурство!

На этот вопрос ответить легко. Пожимаю плечами и дрожащим голосом произношу:

— Я не думала топиться.

Воздух до сих пор вырывается из его лёгких с хрипом. Очевидно, толкать машину весом более двух тонн — такое себе. Но как объяснить ему про место силы? Про хаос? Про стихию и свободу? Вряд ли Лекс поймёт. Он откидывается на спинку сиденья и прикрывает веки, успокаивая дыхание.

Мы снова в машине, снова мокрые до нитки, а по крыше снова стучит ливень. Как вчера. Но на самом деле, не всё так, как вчера. Я другая. И сейчас я в очередной раз эгоистично ловлю себя на мысли, что мне льстит то, что Волков в очередной раз оказался рядом в нужный момент и в очередной раз спас меня. И то, что рядом именно он, а не кто-то другой.

Лекс открывает глаза. Наклоняется ко мне и притягивает за шею, прижимаясь своим лбом к моему.

— А о чём ты думала? — спрашивает он, пока я заворожённо смотрю на то, как дождевая вода, льющаяся с наших волос, смешивается и заливает кожаный подлокотник между сиденьями. Наше дыхание тоже смешивается. Мысли в голове путаются, как всегда, в его присутствии, и я рассеянно бормочу:

— О том, что у меня надёжная и проходимая немецкая машина.

Волков вздыхает, и тон его меняется на обманчиво-ласковый, таким говорят с умалишёнными или с непонятливыми детьми:

— Помимо проходимых машин, на которых, чтобы они оставались проходимыми, иногда нужно менять резину, конфетка, у немцев есть одно хорошее выражение. О том, что у ненормальных, вроде тебя, в голове живут птички, которые и руководят их поступками[16]. Так вот, у тебя этих птичек слишком много.

Он накрывает ладонью мою руку на подлокотнике. А пальцы с его пальцами я переплетаю сама. Хорошо же Лекс заменил слово, которое пару минут назад произнёс одними губами после слова «ты». С птичками это выглядит почти безобидно. Уточняю будничным тоном:

— У "Гелендвагена" плохая резина?

— У твоего — ужасная, — с готовностью отвечает Волков. — Я удивлён, как ты вообще на ней ездила.

А я почему-то не удивлена. Ничего не понимая в обслуживании машины, я делегировала этот вопрос Сахарову. Но с чего я взяла, что он в этом что-то понимал?

Мы расцепляем лбы, но оставляем сцепленными руки. Вглядываюсь в его лицо. Кажется, Лекс уже не злится.

— Спасибо, что приехал. Ты на машине?

— Нет, конечно. Макс меня привёз, а "Краун" я оставил у отдела — там вода до него не доберётся. Поехали.

— В отдел? — тихо переспрашиваю я, стараясь голосом не выдать того, как не хочется сейчас с ним расставаться.

Волков фыркает с усмешкой и закатывает глаза:

— Домой. Ещё я в мокрых штанах не работал.

Тоже усмехаюсь, решив не подмечать, что рубашка у него теперь тоже мокрая насквозь, и просвечивает линии татуировки на груди. Переключаю рычаг коробки передач и веду машину одной рукой, оставив пальцы второй в руке Лекса.

Город действительно успело подтопить — теперь все лужи напоминают озёра. Прохожие раскрыли разноцветные зонты, а те, кто без них, передвигаются короткими перебежками от магазина к магазину. Но пока тепло от ладони Волкова распространяется по моему телу, мне хорошо и спокойно. Ему, кажется, тоже.

— Как ты нашёл меня? — спрашиваю я, догадавшись, наконец, что определить моё местонахождение без прямых указаний было попросту невозможно.

— Твои птички слишком громко чирикают, — с улыбкой отвечает Лекс, не собираясь ничего объяснять и безуспешно пытаясь прикурить мокрой зажигалкой такую же мокрую сигарету.