Глава 25. Бульон

Изначально планировалось, что я просто отвезу Лекса домой и уеду к себе, но когда Гелендваген въезжает на парковку у его дома, Волков неожиданно просит:

— Останься.

Если бы он спросил, у меня хватило бы сил ответить «нет», но просьба, тем более произнесённая так: негромко и глухо, не оставляет никаких шансов. Молча киваю, замечая его довольную улыбку.

Паркую машину на место, которое обычно занимает "Краун". Вместе с Лексом бегу к подъезду, спасаясь от дождя — он не собирается заканчиваться. В этот раз хулиганского вида молодёжь обнаруживается у лифтов.

— Белый "Гелик" на моём месте никому не трогать, ясно? — угрожающе обращается к ним Волков, пока кабина лифта со скрежетом спускается на первый этаж.

Так странно, когда он, весь мокрый отдаёт приказы. Но в ответ ему сыплются разрозненные кивки, усмешки и «угуканья». А в лифте я шёпотом интересуюсь.

— Это они жгут машины?

— Скорее всего. Либо знают, кто именно это делает. В любом случае твою никто не тронет, можешь быть спокойна. Ты что дрожишь?

И правда, дрожу. Шмыгаю носом. На улице я успела замёрзнуть от резких порывов ветра — промокший насквозь худи совсем не грел. Киваю, глядя на Волкова в полумраке тусклой лампы в лифте. Вода стекает с одежды и обуви на протёртый линолеум, образуя лужу.

Дома я почти без возражений подчиняюсь указанию пойти в душ первой. Почти — потому что, скорее для приличия, напоминаю Лексу, что ему ещё возвращаться на работу. Всё же он непреклонно вручает мне одну из своих рубашек и подталкивает к двери в ванную.

— Иди давай, и пока не согреешься, не возвращайся. Я чай поставлю.

У меня дома было бы удобней, потому что ванных две. А здесь приходится быстро выжать мокрую одежду и бросить на полотенцесушитель, наскоро принять душ и, промокнув волосы полотенцем, облачиться в рубашку Волкова. Стараюсь не думать о том, что будь наши отношения более близкими, мы могли бы принять душ вместе. Для экономии времени и необходимости согреться, разумеется. С Сахаровым я отчего-то даже не думала о таком, а с Лексом то и дело отгоняю от себя мысли, заставляющие смущённо краснеть.

Чай для меня уже налит, и даже успел немного остыть.

— Остались твои, лимонные. — Поднимаясь из-за стола, Волков подвигает ближе ко мне коробку с «Птичкой».

Мокрую рубашку он снял, но брюки, к счастью, оставил. Волосы всё ещё влажные, но с них хотя бы уже вода не льётся. Отвожу взгляд, будто бы вид на дождь за окном интереснее, но всё же любопытствую:

— А кто съел ванильные?

— Макс. Он вчера помирился с Лесей, — отвечает Лекс, прежде чем скрыться в ванной.

Стараясь не думать, на сколько единиц подскочат цифры на глюкометре после съеденных конфет, устраиваюсь за столом с чашкой чая. Он действительно помогает окончательно согреться, но теперь тело окутывает сонливость, словно все силы ушли на сегодняшний бой со стихией. Так бывает после стресса — кажется, что мир вокруг продолжает суетливо двигаться, а тебе хочется постоять в стороне, оставшись в безмолвной тени, не в силах сделать ни шагу.

За время отсутствия Волкова, его оставленный на кухонном столе телефон звонит почти непрерывно: трижды — незнакомые номера, дважды — Макс, единожды — отец и то самое Управление собственной безопасности, что бы это ни значило. При взгляде на запись последнего звонившего, я мрачнею. Понимаю, что спроси я у Лекса напрямую о проблемах, вызванных его помощью мне — он с большой долей вероятности уйдёт от ответа.

Он уже привычно появляется из ванной в одном полотенце, но сразу уходит в комнату, очевидно, смущать меня сегодня в его планы не входит. Тем не менее стоит мне бросить взгляд в зеркало коридора, я вижу то, как Волков скидывает полотенце и принимается одеваться. Стараюсь не думать о том, целенаправленно он это сделал или неумышленно, остаток чая допиваю, покраснев и уставившись исключительно в собственную кружку.

— Отдохни, конфетка. Я, скорее всего, надолго. — Он возвращается в кухню, когда чай почти допит, и, видя, что Лекс уже застёгивает пуговицы на рукавах идеально-отглаженной рубашки, я, наконец, поднимаю на него взгляд. — Ты в порядке?

Лекс склоняется ниже, смотрит обеспокоенно, несмотря на рассеянно брошенное мной «да».

— Ты бледная. Точно нормально себя чувствуешь? — он забирает у меня пустую кружку и ставит в раковину.

— Да, просто немного спать хочется. Возьми мою машину, мне она всё равно сегодня без надобности, а твоя осталась у отдела.

— Поспи. — Его ладонь касается моей спины, скользит по влажным после душа волосам. — Может привезти тебе чего-нибудь?

Я поднимаюсь и сопровождаемая им, бреду в гостиную. Отрицательно машу головой.

— Возьми ключи от "Гелика".

— Не нужно, меня Макс заберёт.

Он отвечает так категорично, что я понимаю: это ещё одно из его правил. Не брать мою машину, несмотря на комфорт и удобство. Несмотря на то что он легко давал мне свою. Несмотря на то что тот же Сахаров не только брал мой автомобиль, но ещё и практически угнал, после расставания. Права Милана — они с Лексом слишком разные. Волков видит в любой помощи со стороны угрозу собственной независимости.

Он провожает меня до кровати и на прощание легко целует в висок. Так буднично, словно у нас позади лет десять счастливой совместной жизни. Но я реагирую на эту мысли слишком отстранённо — сейчас у меня нет сил думать вообще ни о чём. Как только щёлкает замок закрывшейся входной двери, устало прикрываю веки, разрешая себе раствориться в темноте. Бельё так привычно пахнет парфюмом Волкова. Мышцы расслабляются, и я погружаюсь в сон слишком быстро. Словно ныряю в мутную воду.

Но я не в воде — снова в глубокой яме, из которой не выбраться. Земля на этот раз сырая после дождя и очень холодная. Неприятная, склизкая, вязкая, липнущая к коже. В пасмурном полумраке я даже не могу разглядеть тех, кто наверху. Они бродят там тёмными силуэтами, не собираясь подходить ближе, а звать на помощь бессмысленно, я ведь уже пробовала когда-то. Дрожу, обнимая себя руками за плечи. Чувствую, как холодеют кончики пальцев на руках и ногах, а от них озноб поднимается выше: по запястьям — к предплечьям, по щиколоткам — к коленям. Скоро он охватит меня целиком, заставив заледенеть внутренности, скуёт льдом мышцы, покроет голубоватой изморозью губы и испачканные в земле волосы. Растираю руками плечи, чтобы согреться, мотаю головой из стороны в сторону, не собираясь сдаваться холоду без боя.

— Т-ш-ш-ш, конфетка, успокойся. — Лекс (и откуда он только здесь взялся?) осторожно

Он не во сне, а наяву — склонился надо мной в полумраке. Касается лба прохладными губами. Но это просто я — горячая. Судя по светлому пятну рубашки, Волков только пришёл. На часах полтретьего ночи.

— Можешь принести воды, пожалуйста, — прошу я почему-то шёпотом, хотя будить здесь, кроме меня, некого. — Только тёплой.

Завернувшись в одеяло, как в кокон, сажусь на кровати, чтобы напиться. Мышцы неприятно ломит, а голова тяжёлая, как после алкоголя. Отрешённо смотрю, как Волков, сначала уходит курить на лоджию, потом — умываться, а после, забрав у меня кружку, скидывает одежду на диван и оказывается рядом. Укладывает меня обратно в постель и забирается под одеяло. Словно чувствуя, что каждое прикосновение для меня сейчас болезненно, он просто накрывает мой горячий лоб прохладной рукой. Рядом с Лексом тепло и, слушая его дыхание и мерный шум дождя, я снова засыпаю. На этот раз спокойно, без снов.

Следующие несколько раз я просыпаюсь одна. Сознание в каком-то липком бреду. Тело бросает то в жар, то в холод. Колкие мурашки сменяются испариной. Очевидно, я всё же успела простыть, может, вчера, а может, раньше. За окнами уже рассвет, и дождь закончился. Думать о чём-то сложно, и я то просто лежу, бессмысленно разглядывая белый потолок, то погружаюсь в тяжёлую вязкую дремоту, из которой меня выдёргивает щелчок дверного замка.

— Как ты? — интересуется Лекс, заметив, что я не сплю.

Он оказывается рядом, едва скинув туфли в прихожей. Сонно отзываюсь:

— Нормально.

— Ты не брала трубку, и я волновался.

Осознание этого факта вызывает слабую улыбку. Он беспокоился обо мне. Кажется, мой телефон остался в сумке ещё со вчерашнего вечера, о чём я сообщаю Волкову, и он тут же его приносит.

— Проголодалась? — Лекс склоняется ниже, касаясь губами моего лба, но выводами делиться не спешит. Сообщает вместо этого: — Есть бульон, будешь?

— Ты варил бульон? Сам?

Это представляется сложно. Но Волков усмехается и качает головой:

— А что тебя удивляет? Было бы время — сварил бы сам, я умею. Но этот бульон ещё круче — его мама готовила.

Я осторожно сажусь на кровати, а Лекс помогает поудобней устроиться на подушках. Переспрашиваю, опешив ещё больше:

— Ангелина Волкова варила бульон? Для меня?

— Папа тоже в шоке, она редко появляется на кухне, а тут такое событие. — Он со смешком открывает термос, выпустивший облачко белого пара, и наливает из него бульон в кружку. Протягивает мне. — Но получилось вкусно, правда. Она заставила меня дегустировать.

Кружка приятно греет руки. Я втягиваю носом исходящий от неё аромат и чувствую, как понемногу просыпается чувство голода, о котором я до этой минуты не подозревала. Пью маленькими глотками, пока Лекс ненадолго уходит на кухню, но вскоре возвращается с кофе. Садится на край кровати. Улыбается.

— Вы помирились? — буднично интересуюсь я.

Понимаю, что после бульона от новых допросов со стороны Волковой я не отверчусь, но он правда вкусный и, наверное, того сто́ит. Или я просто слишком голодная.

— Не то что совсем, — отзывается Лекс. — Наверное, мы где-то на пути к примирению. Я ведь и сам давно пожалел о том, что мы перестали общаться. Но иначе не получилось дать ей понять, что я уже достаточно взрослый, и не сто́ит отчитывать меня, как школьника. На манипуляцию следует отвечать манипуляцией.

Ещё одно из его правил. Он тоже истинный сын своих родителей. Вот, значит, для чего это всё. Значит, шесть лет назад, столкнувшись с проблемой, подобной моей, Волков решил её слишком радикально. Я сама не сумела бы разорвать отношения с родителями, пусть даже временно. Поступиться свободой гораздо проще. Но это означает, что Лекс и правда давно искал повод помириться, а я просто стала этим поводом. Не потому, что что-то для него значу, а потому, что шесть лет — это слишком долгий срок.

— Она своеобразная, — произношу я с улыбкой, и это звучит почти как комплимент.

— Более чем. — Лекс кивает и смеётся. — Папа обычно говорит, что у него двое детей: Лекс и Геля. Поэтому и к нашей ссоре он отнёсся спокойно.

Интересные у них отношения. Но семья Волкова мне нравится. Не потому, что моё расположение к Лексу распространяется и на его родителей. Просто общение с ними по-настоящему приятное и комфортное, а Ангелиной я вообще втайне восхищаюсь. Какое-то время, пока пью бульон, мы с Алексом разговариваем, а потом он снова уезжает на работу, взяв с меня клятвенное обещание отвечать на его звонки.

Между тем пропущенных звонков от него всего два. Ещё один — от мамы и один, что странно, от отца. Собираясь с силами, чтобы им позвонить, я сперва отвечаю на сообщения Милане. Рассказываю о том, что немного простыла. Отвечаю отказом на предложение приехать помочь. Заверяю, что уже чувствую себя гораздо лучше и к свадьбе точно поправлюсь. А после этого, всё же справившись с тревогой, набираю номер отца:

— Где ты? — с ходу обеспокоенно спрашивает он, а я мысленно включаю индикатор, определяющий уровень его контроля над моей жизнью. Сейчас он где-то на пятидесяти процентах, но папа с удовольствием докрутит его до ста. — Почему ты не ночевала дома?

Ах, вот оно что. Соседи сдали: в доме справа от меня живут родительские знакомые. Но о том, что они докладывают отцу о моём местонахождении, узнаю́ впервые. Отзываюсь спокойно:

— Потому что я ночевала в другом месте, пап.

— В каком ещё другом месте? — ворчливо интересуется он.

Держа трубку у уха, наливаю себе ещё бульона. Он лучше любого лекарства. Моё демонстративное спокойствие действует на отца раздражающе, поэтому я продолжаю придерживаться выбранной стратегии:

— В том, в котором мне хорошо.

Папа догадывается о том, что я с Алексом. Более того, то, что для них с мамой Лекс — зло во плоти, даже играет мне на руку. Они домыслили о нём столько всего, что теперь мне просто нужно не опровергать его монструозность и неподходящесть в их глазах. И я не опровергаю. Даю папе высказаться, но сегодня он предсказуем:

— Если переедешь к нам сегодня же, я разрешу тебе вернуться к работе с завтрашнего дня, Вали. — Он открыто манипулирует, считая это предложением, от которого невозможно отказаться.

И ещё вчера, возможно, так оно и было. Но что-то изменилось во мне. То ли я поняла что-то вчера, на маяке, то ли Ангелина добавила в бульон какой-то волшебный, придающий смелости, ингредиент.

— А ты и так разрешишь, — непривычно дерзко заявляю я, внезапно осознав, что тоже могу манипулировать: — Если не хочешь, чтобы Нестеров прекратил сотрудничество с Альянсом.

Да, я иду ва-банк, и Марк, предлагая помощь, ничего такого не говорил. Но я мысленно спросила себя: «а как бы поступил Волков на моём месте?». Ответил бы манипуляцией на манипуляцию. Радикально? Может быть. Но действенно.

— А с чего бы ему разрывать сотрудничество? — недовольно переспрашивает отец.

— Он знает о моём отстранении и предлагал поговорить с тобой, но я сказала, что мы с тобой способны разобраться сами, не вынося это за пределы семьи.

Собеседника моё поведение удивляет и настораживает. Он даже не сразу находит что ответить. Подумав какое-то время, он с абсолютно несвойственным ему сомнением уточняет:

— А мы способны?

— Конечно. Я с завтрашнего дня выхожу на работу и сообщаю Марку о том, что в его беседе с тобой нет никакой необходимости.

Архистрой — важнейший партнёр Альянса, такими не разбрасываются. А мои отношения с Нестеровым с некоторых пор куда лучше папиных. Он усмехается, кажется, даже одобрительно. Я даже на секунду успеваю поверить в то, что у меня получилось, но ответ получаю отрицательный:

— Нет, Вали. Пока ситуация с Сахаровым не получит логического завершения, от работы ты отстранена, а твоё появление в офисе компании нежелательно. Но я готов предоставить тебе доступ к серверу и электронной почте для удалённой работы, чтобы ты не вздумала больше жаловаться Нестерову.

— Хорошо, — легко соглашаюсь я, вместо того, чтобы возмущённо воскликнуть, что никому я не жаловалась.

Всё же это маленькая, но победа. Тем не менее даже этот малюсенький акт неповиновения ощущается так, словно я несколько часов подряд собственноручно вагоны разгружала. Поэтому, выпив ещё бульона, снова засыпаю на несколько часов.

Открываю глаза, когда за окнами снова темно. Зато полоса света падает в комнату из коридора, а с кухни доносятся аппетитные запахи и многообещающие шорохи. Температура окончательно спала, и, несмотря на слабость, я вылезаю из-под одеяла. На носочках пробираюсь на кухню.

Стоя у плиты, Лекс не замечает меня. Он в одних спортивных штанах, спущенных ниже ямочек на пояснице. Какое-то время я разглядываю рельефную спину, борясь с желанием сделать что-нибудь сумасбродное: обнять его сзади, или закрыть глаза и спросить «угадай кто?» Болезнь отступила, и я снова ощущаю себя живой и настоящей. И довольной.

— Как ты? — интересуется Волков, каким-то образом ощутив моё присутствие.

— Ты сегодня рано.

Усмехаюсь, заметив, что на простреленных настенных часах всего-то начало одиннадцатого. Заглядываю из-за его плеча на содержимое сковороды, которое выглядит так же аппетитно, как и пахнет — курица в сливочном соусе со шпинатом и половинками помидоров-черри.

— Я полночи работал. — Лекс не ощущает в моих словах сарказма. — Сейчас поужинаем — и спать.

В подтверждение собственных слов он широко зевает, прикрывая рот свободной от большой деревянной ложки рукой. От его взъерошенных волос, от тёмных кругов, обозначившихся на лице, от усталости, читающейся в каждом жесте, в груди болезненно щемит: не то жалость, не то снова непрошеная нежность. Лекс же действительно погряз в работе и моих проблемах.

— Хочешь, помогу? — предлагаю я с готовностью. — В отличие от тебя, я весь день проспала и набралась сил.

— Всё уже готово, конфетка. Если хочешь помочь — подай плоские тарелки.

Я повинуюсь, и через несколько минут мы устраиваемся за столом, среди папок с делами, обрывков протоколов и карандашных заметок. Сидим друг напротив друга, отрезаем от куриного филе горячие куски и едим. Молча. И пережёвывая мясо, я размышляю о том, что не будь мама изначально настроена против Лекса так категорично, он бы наверняка ей понравился. С его склонностью к здоровому питанию и спорту они точно нашли бы общий язык. Но нет — ей подавай Сахарова, который «нашего круга». Да не хочу я быть в таком круге! Вообще, ни в одном круге, где нет Лекса, быть не хочу.

— Чего ты хмуришься? — без труда улавливает он моё настроение.

— Ничего, — бормочу я, доедая остатки соуса из тарелки — не озвучивать же ему собственные мысли.

Он отвечает усталой усмешкой. Убирает тарелки со стола, сам моет посуду, пока я наливаю чай, пить который мы уходим на лоджию. Почему-то пить чай именно там, глядя на раскинувшийся внизу город, приятнее. Это как телевизор, только гораздо интереснее: сверкают огни фонарей и светятся разноцветными квадратиками окна, несутся по дороге автомобили и горят яркими пятнами вывески. Вид успокаивает, напоминая о том, что жизнь продолжает идти своим чередом, делая наши проблемы мелкими, почти незаметными на фоне не прекращающегося ни на мгновение ритма городской жизни.

Чтобы не мёрзнуть, я заворачиваюсь в одеяло и с ногами забираюсь в кресло. Лекс курит, облокотившись о широкий подоконник. Сейчас нам даже молчать вдвоём хорошо. Мы так и остановились на том рубеже, который не сумели перешагнуть, но пока оба слишком устали, чтобы предпринимать какие-то шаги в его сторону.

Волков зевает всё чаще, а глядя на него, зеваю и я. В конце концов, не выдержав, легко отбираю у него, сонного, очередную сигарету и тушу в переполненной пепельнице. Он сопротивляется слишком вяло. И когда мы отправляемся спать, закрывает глаза, едва, голова касается подушки. Притягивает меня спиной к себе, легко касается губами волос на моей макушке. Но мне не спится.

— Лекс, — шёпотом зову я и напоминаю: — Ты обещал рассказать, почему для тебя важно, чтобы я записалась к врачу.

— Серьёзно, конфетка? Сейчас? — сонно бормочет он. — Давай завтра, а?

— Завтра снова будет не до того. Или это долгая история?

— Нет, конфетка, — в его тоне не то досада, не то раздражение. — История короткая, даже слишком. Ты ведь уже успела понять примерную суть моей работы? Мы расследуем то, обо что другие службы не станут марать руки. Чувствительность к чужому горю, боли и к смерти в целом притупляется очень быстро. Но каждый следователь запоминает свой первый выезд — детально: ощущения, запахи, мысли. Остальные стираются и идут сплошной чередой, выделяясь лишь чем-то наиболее кровавым или эффектным.

Уже поняла, к чему он клонит, и даже сомневаюсь в том, хочу ли услышать ответ до конца, но Волков не собирается меня жалеть. Его ладонь замирает на моём бедре, а сам он продолжает:

— Моим первым выездом был осмотр трупа девушки. Молодой, красивой, с большими планами на жизнь. Она погибла в спортзале — в конце силовой тренировки потеряла сознание, а скорая, долго ехавшая из-за пробок, помочь ничем не смогла.

— У неё тоже были проблемы с сахаром? — шепчу я. — И она о них знала?

— Знала. Но отмахивалась, решив, что они недостаточно серьёзны, чтобы о них думать.

Я хмурюсь, не видя той глобальности, которую он вкладывает в свои слова:

— Но с ней ведь могло случиться всё что угодно, кроме этого.

— Могло, ты права. — соглашается Волков. — Я видел множество вариантов, можешь мне поверить. В большинстве случаев, смерти никто не ждёт — несчастья случаются с людьми неожиданно. Но больше всего досады вызывают случаи, когда человек чувствовал смерть за своей спиной, ощущал её дыхание, слышал тихие, размеренные шаги, но ничего не сделал. Просто беспечно ждал. Это не только диабета касается, но отчего-то именно тот случай я запомнил. Поэтому запишись, пожалуйста, к врачу, конфетка, и не трепли мне нервы.

— Я и так уже на завтра записана, — шепчу я, но Лекс ничего не отвечает и, кажется, уже спит.