Глава 26. Бонни и Клайд

Утро среды скомкано из-за очередной трели «дежурного» телефона, вынудившего нас обоих нехотя разомкнуть объятия, в которых так сладко спалось. После этого Лекс долго разговаривает на лоджии, жестикулируя зажатой в руке сигаретой. Понимаю, что как только он положит трубку, тут же умчится на вызов, даже не позавтракав, я наскоро жарю яичницу-глазунью и подогреваю хлеб в тостере.

— Извини, конфетка, поесть я не успеваю, — Волков на ходу натягивает брюки. — Но ты позавтракай спокойно, не торопись.

Ловлю его за локоть, пока он не успел засунуть руку в рукав рубашки:

— Я не стану завтракать без тебя. А мне обязательно нужно, ты же знаешь, — обиженно надуваю губы и заглядываю ему в глаза — манипулировать мне вчера слишком понравилось: — Пять минут ничего не изменят, Лекс, пожалуйста.

Он уступает, но яичница исчезает с тарелки за четыре минуты. Ещё пять требуется для того, чтобы одеться. Две — чтобы спуститься в лифте, где я с улыбкой читаю сообщение секретаря о том, что мне снова открыт доступ к серверу Альянса и электронной почте. На парковке останавливаемся у стоя́щих рядом чёрного "Крауна" и белого "Гелендвагена", осознав, что машины ни один из нас заранее не завёл. Оба мотора подают голоса синхронно. Первый — мурлычет, второй — рычит. Мы с Алексом просто стоим рядом с машинами и друг другом, не желая расставаться. Тянем время, пока прогреваются оба мотора — хороший предлог. Волков закуривает и, кажется, собирается что-то сказать, но появившийся, будто из ниоткуда мальчишка сбивает его с мысли:

— Дайте, пожалуйста, сто рублей, а я вам стекла на машине протру! — тараторит он.

Парнишка не похож на бездомного, но выглядит неухожено: волосы растрёпаны, а на футболке пятно. В руках у него, действительно какая-то тряпка, но уж больно грязная — такой не то что стёкла, даже колёса протирать не желательно. Но парнишка полон энтузиазма, несмотря на собственный потрёпанный вид. И глядя на его улыбку, я ловлю себя на жалости. Будь у меня с собой наличные деньги — я бы дала, не раздумывая, хотя просил он не у меня, а у Волкова. И тянется со своей тряпкой именно к "Крауну", потому что для того, чтобы достать до "Гелендвагена" его роста не хватает.

— Не трожь стекло, — Лекс успевает ухватить энтузиаста за шиворот до того, как грязная тряпка оставит следы на стекле его машины. — Отожмёшься пятнадцать раз — дам.

Усмехаюсь. Сахаров в таких случаях ограничивался надменным: «кыш отсюда, мелкий».

— Прямо здесь? — хмурится мальчишка. — На асфальте больно!

Вчера, пока я лежала с температурой, лужи успели высохнуть и асфальт сухой, но пыльный.

— Мне тоже деньги не за красивые глаза на работе выдают, — усмехается Волков. — Ну так что, согласен?

Он всё же решается, и, положив ладони на тряпку (хоть тут она пригодилась), энтузиаст начинает отжиматься.

— Один, два, три… — вслух считает Лекс, и повышает голос: — Руки шире! Четыре, пять, спину выпрями, чтобы не провисала!

Из него получился бы неплохой тренер. Мне определённо нравится этот командный голос. И определённо нравится Лекс. Вчера у меня не было сил думать о нём в этом контексте, но с утра снова есть, и я рассматриваю Волкова, застывшего со скрещёнными на груди руками: рубашка красиво натянулась на плечах, в светлых волосах путаются первые солнечные лучи, из-под закатанных рукавов вьётся по предплечьям узор вен и мышц.

— Не могу! — ноет мальчишка, когда счёт достигает девяти.

— Через «не могу», — сурово отзывается Лекс. — Давай вместе.

И преспокойно опускается на асфальт ладонями, прямо в рубашке, брюках и туфлях. Продолжает считать:

— Девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

С такой поддержкой школьник на дрожащих руках и с видимым трудом, но всё же дотягивает до заветных пятнадцати. Поднимается на ноги, но теперь сам восхищённо считает для Лекса:

— Шестнадцать, семнадцать…

До этой секунды я не подозревала, что отжимания — это целое искусство. Когда тело вытянуто прямой линией, а грудь почти касается асфальта. Кажется, у нас с мальчишкой даже рты от восторга приоткрылись. И понимаю же, что Волков рисуется и бравирует, но не могу не признать, что делает он это красиво. Настолько красиво, что мысли мои в этот момент далеки от отжиманий, а картинки в голове такие, что молнии положено поразить меня прямо сейчас, несмотря на солнечное утро.

Дойдя до тридцати, Лекс поднимается и невозмутимо оттряхивает руки, а я исчезаю в салоне "Гелендвагена". Это передышка для того, чтобы скрыть румянец и стереть с губ восторженную улыбку. А через мгновение, подавая Волкову упаковку влажных салфеток, я почти так же невозмутима, как и он.

— Держи, заслужил, — Лекс подаёт мальчику банкноту, а тот расплывается в широкой улыбке:

— Ого, пятьсот! Спасибо!

И уносится вприпрыжку, не забыв ухватить с асфальта тряпку.

— Ты, кажется, очень спешил, — напоминаю я, когда мальчишка убегает, а мы снова остаёмся вдвоём.

Оба двигателя уже достаточно прогрелись, чтобы можно было ехать, но мы оба застыли друг напротив друга, медлим, и никуда не едем.

— Спешил, — кивает Лекс и внимательно смотрит на меня.

Дыхание у него после отжиманий до сих пор сбившееся и моё отчего-то пытается подстроиться под этот ритм. Поцелуй на прощание сейчас пришёлся бы к месту, но я вижу в голубых глазах отражение сомнений. Ещё бы, я ведь сама его оттолкнула. Сейчас всё иначе, и шаг в его сторону должна сделать я. Но я тоже не решаюсь, а Волков, впервые на моей памяти, первым отводит взгляд.

— Хорошего дня, конфетка, — произносит он и садится в машину.

С парковки мы выезжаем вместе, но на площади разъезжаемся, напоследок мигнув друг другу фарами. И всю дорогу до дома я старательно пытаюсь выбросить мысли о Лексе из головы, или, хотя бы за неимением других вариантов, отодвинуть их в дальний угол сознания. И то и другое оказывается одинаково тщетным. Волков нужен мне — теперь я осознаю это совершенно точно. Нужен любым, независимо от обещаний и статуса наших отношений. Независимо от того, сколько времени мы сможем проводить вместе. Времени, сколько бы его ни было, всегда слишком мало.

И самое интересное открытие в том, что я тоже нужна Лексу, хоть он ни разу и не сказал этого вслух. Его прикосновения, его поведение, его забота обо мне — всё это говорит само за себя.

Дома первым делом меняю в пионах воду. Вчера, пока меня не было дома, они грустно повесили головы и уронили на столешницу три розовых лепестка. Цветы уже раскрылись до максимума, развернули потемневшие листья, и теперь им осталось от силы пара дней. Это вызывает во мне тревогу и неясную глухую тоску. Словно тогда, когда я всё же буду вынуждена отправить букет в мусорное ведро, всё закончится. Хотя я сама не могу объяснить себе, что значит «всё», если между мной и Алексом формально нет и не было никаких отношений.

Утро занимаю работой. Снова с удовольствием погружаюсь в свои проекты. Отвечаю на электронные письма, извиняясь за неделю молчания. Отправляю нужные документы, созваниваюсь с исполнителями с личного телефона, поскольку рабочий мне больше недоступен. Связываюсь с отделом управления персоналом и узнаю́, что единственный кандидат для работы в Италии провалил собеседование.

А чего ещё было ждать? Проблемы, пущенные на самотёк, редко разрешаются благополучно. Следовало искать сотрудника само́й, и собеседования проводить тоже само́й, а вместо этого я занималась тем, что пыталась выпутаться из устроенных мне Ником неприятностей.

Захлопываю ноутбук и устало откидываюсь на спинку компьютерного кресла. Мне нужны документы из офиса по Туринскому проекту, но просить отца отдать их бессмысленно. Он и так, должно быть, уже пожалел, что поддался моим уговорам. Какое-то время я задумчиво постукиваю пальцами по столу, но мозг отказывается генерировать какие-нибудь идеи.

После обеда собираюсь на приём к эндокринологу так тщательно, как не собиралась даже на «не свидание» с Алексом. В ожидании встречи с врачом долго выбираю платье — вся одежда кажется не соответствующей настроению: мрачно-тревожному. Долго стою в одном белье перед одёжной стойкой, перебирая вешалки, и останавливаю выбор на лёгком платье до колена и жакете. В сумочке-шопере легко находится место копиям результатов анализов крови и блокноту с измерениями глюкометра.

Необходимость следить за сахаром в течение нескольких дней дней успела превратиться в ненужную и раздражающую рутину. А глюкометр — в монстра, постоянно требующего кровавых жертв. Капля крови спросонья, капля — через каждые два часа после еды. Подушечки пальцев на левой руке покрылись отметинами и потеряли часть чувствительности. Теперь я зависима от цифр на дисплее: слишком низкие, почти норма, слишком высокие. Раньше меня контролировал отец, а теперь контролирует сахар — не я его, а он меня. Я словно снова заперта в клетке, только на этот раз — из крови и цифр.

Зато Лекс за меня волнуется.

Это то самое зато, которое помогает мне держаться и не растерять вместе с остатками оптимизма желание продолжать эту бесполезную борьбу.

Эндокринолог, вопреки ожиданиям, оказывается миловидной и улыбчивой женщиной, чей возраст примерно около сорока. И вопросы она задаёт правильные:

— В семье есть диабетики? Какого типа? Когда впервые почувствовали симптомы гипогликемии? Какой сахар натощак? Соблюдаете ли диету?

Стараюсь не проводить аналогии с допросом и честно отвечаю на каждый. Рассказываю о самочувствии, сознаюсь в нарушении режима питания и отсутствии спортивной нагрузки.

— Сдайте анализ на инсулин и гликированный гемоглобин, — советует доктор, делая отметки в медкарте. — Добавьте физическую активность, желательно кардио, в идеале — сайкл, но перед занятиями замеряйте уровень сахара.

Все эти рекомендации я мысленно отмечаю в голове. И с приёма выхожу, чувствуя, что голова доверху переполнена мыслями. Каждая из них имеет собственный звук, как у музыкального инструмента: те, что о диабете — звучат торжественно, как трубы; те, что о пропаже Сахарова и о странностях в его поисках — словно барабаны бьют тревожно и быстро; мысли о работе — фортепиано, они звучат отрывисто, громко и агрессивно. Есть ещё скрипка — то печально-тоскливая, то трогательно-нежная. Это мысли об Алексе. Всё это смешивается сплошной разноголосицей — ничего не разобрать.

Поэтому какое-то время, не спеша отъезжать от больницы, я сижу в машине и пытаюсь разложить всё по полочкам. Диабет отодвигаю в сторону — благодаря врачу у меня теперь есть план действий и запись на следующий приём. Сахарова Лекс сказал мне не искать, и я послушно не ищу, предпочитая ему довериться. С работой всё сложнее: нужно достать документы и решить что-то с Италией.

В бардачке "Гелендвагена" есть миндаль в глазури из старых запасов, и я, несмотря на запрет, всё же достаю несколько орехов. Жую медленно и с удовольствием. Думаю. И вскоре в сознании не просто проясняется, а даже вырисовывается чёткий план действий.

Постукиваю пальцами по рулю. На часах начало седьмого. Я в десяти минутах езды от офиса Альянса. В офисе повсюду камеры, но есть несколько слепых зон, о которых известно лишь службе охраны и руководству компании. Ими воспользовался Сахаров в день своего исчезновения. Дверь его кабинета как раз расположена в одной из таких зон. И если в свой кабинет я не попаду, то в кабинет Ника вполне могу попасть, оставшись незамеченной. Как мой помощник, он имел копии всех нужных мне документов.

Удивляюсь собственной хитрости и отчаянности. Пару дней назад тайно пробраться в собственный офис, словно какой-нибудь преступнице, мне даже в голову не приходило, а теперь — пожалуйста. Правду говорят «как корабль назовёшь, так он и поплывёт».

Представляю себя коварным грабителем, отчаянным и опасным. Поставив машину на соседней с офисом Альянса парковке, терпеливо дожидаюсь, пока разъедутся усталые и измученные рабочим днём сотрудники. Машина за машиной, они покидают площадку перед высоткой. Последним, когда солнце уже приготовилось нырнуть в море, с парковки выезжает тонированный "Эскалейд" отца.

Набираясь решимости, я несколько минут переминаюсь у "Гелендвагена" с ноги на ногу. Тереблю пальцами связку ключей. Этот — от запасного выхода. Этот — от моего кабинета. Этот — от кабинета Ника. Ощущаю себя настоящей злодейкой, хотя и понимаю, что самое страшное, чем может закончиться моя вылазка — это звонок службы охраны отцу. Отважившись, наконец, направляюсь к зданию, но останавливаюсь, когда на эту же парковку — почти пустую, въезжает знакомый чёрный "Краун".

— Да ты издеваешься! — бормочу я, глядя на то, как Лекс паркует автомобиль рядом с моим, выходит из машины и шагает ко мне.

Одет он так же, как и с утра, разве что пиджак на плечи накинут, а на поясе знакомая пистолетная кобура. Останавливаясь на расстоянии шага, Волков интересуется:

— Куда собралась, конфетка?

— Как ты здесь оказался? — хмуро отвечаю я вопросом на вопрос.

— Птички. — Он с усмешкой пожимает плечами. — Ну так что ты здесь делаешь?

Понимая, что он не расскажет правды, а сам не сдастся, не получив ответа, признаю́сь:

— Хочу пробраться в кабинет Никиты, — замечаю, как темнеет его взгляд, и торопливо оправдываюсь: — Я не собираюсь искать его, Лекс. Просто нужно забрать из кабинета Ника важные документы.

На раздумья Волкову требуется меньше минуты. Потом он кивает собственным мыслям и отвечает:

— Ну пойдём.

— Разве я тебя приглашала? — С сомнением склоняю голову к плечу. — Мне будет гораздо сподручнее справиться одной.

— Так уж вышло, что я и сам не прочь наведаться в кабинет Ника.

Он выделяет имя интонацией так, что я понимаю: с этой минуты сто́ит называть Сахарова исключительно по фамилии.

— Зачем? — недоумеваю я.

— Мы ведь договорились, что теперь я его ищу.

Критически оглядываю Волкова с ног до головы. Выглядит он, конечно, прекрасно — при виде него у меня уже привычно теплеет в груди. Но если мой внешний вид не соответствовал тайному проникновению со взломом, то его — не соответствует ещё больше. И вообще, брать Лекса с собой мне категорически не хочется — вдруг я и правда найду в кабинете Никиты какую-нибудь зацепку к его исчезновению? Тем более что мне известно местонахождение его спрятанного от остальных сейфа.

— Ты неподобающе выглядишь, — категорично заявляю я, указывая на него рукой.

— С чего бы это? — Лекс удивлённо вскидывает брови, а потом усмехается: — Я гораздо больше похож на сотрудника строительной компании, чем ты — на её замдиректора.

— Ты привлечёшь к нам лишнее внимание!

— Если ты помнишь, с утра я собирался на работу, а не на кражу, — фыркает Волков, а потом, устав уговаривать, сам направляется в сторону нужной высотки, и я вынуждена бежать следом, чтобы успеть за его широкими шагами.

— Лекс! Это была моя идея! И если я что-то найду, то сообщу тебе, обещаю!

— Кабинет вообще с большой долей вероятности опечатан. Предположим, ты сломаешь печать, а что дальше, конфетка? — не оборачиваясь, интересуется он. — Кто поставит на печати новый оттиск, когда ты соберёшься уйти?

Об этом я как-то не подумала. Если кабинет опечатан, то с незаметностью проникновения будут проблемы.

— А ты поставишь? — Я, наконец, догоняю его и подстраиваюсь под шаги, хотя в лодочках на невысоком каблуке это и непросто.

— Поставлю. У меня, представь себе, как раз совершенно случайно завалялась в кармане точно такая же печать.

И это меняет дело. Не видя смысла спорить, я по пути объясняю ему расположение видеокамер и рассказываю об их слепых зонах.

— Знаю, — огорошивает Лекс. — В допросах читал. Именно из-за того, что Сахаров покинул офис компании с чёрного хода, возникли сложности с установлением информации о том, на чём именно он уехал и куда. Как ваша служба безопасности вообще допустила наличие зон, не охваченных видеонаблюдением?

— Так получилось. — Приняв претензию на собственный счёт, я мрачнею: — Там у камер с проводкой что-то. И чтобы поменять и найти причину, нужно вскрывать стену. Решили оставить как есть, до следующего ремонта. От этого выхода всё равно ключи только у руководства и у охраны.

Лекс хмыкает, но никак не комментирует сказанное. Но шаг немного сбавляет. Будь его воля, он тоже не брал бы меня с собой. Но у меня ключи, а у него печать. Поэтому к дверям запасного выхода мы подходим вместе. Озираемся по сторонам, словно заправские преступники, но поблизости никого нет. Я нервно усмехаюсь, представляя нас обоих эдакими Бонни и Клайдом и вставляю ключ в замочную скважину. Лекс помогает открыть тяжёлую дверь.

— Давай руку, — командует Волков, когда я в третий раз спотыкаюсь на тёмной лестнице.

Лифтом пользоваться нельзя, как и щёлкать выключателями. Поэтому я нащупываю тёплую сухую ладонь и вкладываю в неё пальцы. От этого прикосновения и окружающей нас темноты, от тихого шороха шагов и звука нашего участившегося дыхания, во мне зарождается ощущение начинающегося приключения и восхищённого ожидания, словно от интересной игры.

— Странно, что твой отец не предусмотрел тайного явления дочери в офис, — негромко рассуждает Лекс. — Мне кажется, то, когда ты на это решишься, было вопросом времени.

Пожимаю плечами:

— Я слишком послушная, слишком правильная. Была. Но родители продолжают считать меня прежней. Это ведь ты научил меня нарушать правила, а потом мне понравилось.

— Научил, — соглашается Алекс и добавляет с мягкой усмешкой: — Честно говоря, я иногда начинаю об этом жалеть и думать, что твой отец был не так уж и не прав, считая, что тебе нужен контроль.

Не знаю, шутит он или нет. Не важно. Мы поднялись на нужный этаж и расцепили руки. Здесь свет не гасят даже на ночь. И дверь Сахаровского кабинета — закрытого и, как и предсказывал Волков, опечатанного, уже маячит впереди серым пятном. Я останавливаюсь, перевожу взгляд на собеседника, дерзко задираю подбородок и любопытствую:

— И чей же контроль мне нужен, Лекс? Твой?

Уголки его губ подрагивают в едва заметной улыбке, но ответа на вопрос я не получаю. Вместо этого Волков тихо произносит:

— Идём.

И мы вместе направляемся к кабинету Сахарова.