Глава 27. Новая попытка

Останавливаюсь на входе, пока Лекс запирает дверь кабинета изнутри, оставляя ключ в замке. Свечу фонариком телефона, чтобы наше присутствие нельзя было засечь с улицы. Здесь всё как было при Нике. Бормочу с лёгким раздражением:

— Зачем они опечатали кабинет, если никто ничего не искал?

Заваленный документами стол. Кружка с недопитым чаем. Монитор, облепленный самоклеящимися стикерами с напоминаниями, бо́льшая часть из которых — мои: «созвонись с Семеновым!», «уточни про рекламу!» или «проконтролируй в юротделе ответ на претензию по Альфа-Фокусу!».

— Не знаю.

Волков хмурится и, уперев руку в бедро, тоже осматривает кабинет. В отличие от меня, его не терзает неуместная ностальгия — взгляд прищуренных глаз цепкий и внимательный, подмечающий каждую деталь. Сейчас Лекс — снова следователь, исполняющий должностные обязанности, пусть и в несколько непривычных условиях.

Пока я ищу на столе нужные документы, Лекс выдвигает ящики стола, осматривает тумбу, заглядывает в платяной шкаф. Без зазрения совести роется в карманах двух, оставленных на вешалках, пиджаков и изучает их содержимое. В его руках шуршат какие-то бумажки, но, судя по всему, среди них нет ничего существенного. Интересуюсь:

— Ты так и не смог найти тех, кому Сахаров был должен?

— Нет, — нехотя отзывается он. — Но, если они снова появятся в казино — мне сообщат.

Копии переписки и договоров по Туринскому проекту я нахожу достаточно быстро — в большой жёлтой папке. И, отложив её в сторону, наклоняюсь и заглядываю под столешницу, ведь именно там, прикреплённый к внутренней стороне у Ника имеется сейф — небольшой и узкий, используемый в основном для хранения денег. В него вмещается пачек пять. Меня никогда раньше не интересовало его содержимое, ни во время нашей совместной жизни, ни после. Каждый имеет право на свои секреты, по крайней мере, до тех пор, пока эти секреты не усложняют жизнь остальным.

И сейчас я возлагаю на сейф большие надежды. Если где-то и имеется ключ к разгадке исчезновения Никиты — он наверняка именно здесь. Поскольку вокруг темно, а Алекс занят поисками в другой части кабинета, я почти не скрываюсь. Отодвигаю небольшую деревянную панель, заслоняющую сейф. Ввожу пароль «2812»[17]. Это простые люди делают паролями даты рождения близких. Сахаров был настолько непрост, что даже чересчур.

Дверца открывается с тихим щелчком. И когда свет телефонного фонарика высвечивает практически пустую ячейку, я закусываю губу. То, что денег в ней не окажется, я ожидала, но чтобы совсем ничего? На всякий случай ощупываю содержимое рукой, дотягиваясь до задней стенки, и именно там пальцы касаются чего-то. Достаю находку, но, услышав шаги Лекса, тороплюсь и ударяюсь затылком о стол.

— Ты в порядке? — интересуется он.

— Да. — Выбравшись из-под стола, тру свободной рукой ушибленное место, а вторую незаметно прячу за спину.

Хочу сначала сама узнать, что именно прятал в сейфе Ник, а потом уже решить, посвящать в это Волкова или нет. Не потому, что не доверяю, а потому, что не хочу, чтобы Лекс навлёк на себя новые проблемы. На ощупь обнаруженный предмет напоминает небольшую стопку бумаги для заметок, но смотреть не решаюсь, чтобы не выдать себя.

Внезапно, так и не дойдя до стола несколько шагов, Лекс застывает. Подносит палец к губам и выключает фонарик телефона. Настороженно замираю и в этот момент тоже слышу шум в коридоре за дверью. Шаги уверенные, быстрые, чёткие. Идущий почти проходит мимо, но внезапно останавливается, а потом возвращается.

Сердце пропускает удар, когда тот, кто за дверью, переминается с ноги на ногу. Когда поскрипывают его начищенные туфли. Очень знакомо поскрипывают. Больше всего на свете мне сейчас хочется, чтобы я ошиблась. Чтобы моя фантазия домысливала действительность, руководствуясь подсознательными страхами. Но нет. Голос за дверью разбивает надежды, словно удар экскаватора-разрушителя.

— Константин Анатольевич, почему на кабинете помощника замдиректора сорвана комитетская печать?

Судя по всему, Игорь Дубинин звонит по телефону начальнику службы безопасности. Паника окатывает тело ледяной волной. Отец ведь полчаса назад уехал домой! Что заставило его вернуться? Сердце стучит автоматной очередью. Когда я предполагала, что он может узнать о моём несанкционированном визите, я собиралась сюда одна, без Алекса. Если они сейчас встретятся, это будет уже не катастрофа, а настоящий апокалипсис, предотвратить который мне будет не по силам.

Тишину разрывает щелчок опускаемой дверной ручки, и я в страхе прижимаю пальцы к губам. Перевожу затравленный взгляд на Волкова, но он выглядит спокойным. К счастью, дверь закрыта, и с нашей стороны в замок вставлен ключ, который не даст открыть её запасным.

— Какая мне разница, была печать днём или нет! — рычит отец в трубку. — Чтобы сейчас же разобрались, проверили записи с камер и все выходы из здания!

После этого, со звуком быстрых шагов, голос удаляется в сторону моего кабинета — очевидно отец решил проверить печать и там. Пользуясь возможностью, Лекс бесшумно подходит ближе, позволяет уткнуться лицом в свою грудь, гладит по спине, усмиряя панику.

Мы так и стоим неподвижно. Я дрожащими пальцами вцепилась в пиджак на спине Волкова и глубоко вдыхаю запах его парфюма и табака, насквозь пропитавший рубашку. От тепла его тела и адреналина, бурлящего в крови, становится жарко.

Продолжая говорить по телефону, отец проходит мимо двери ещё раз, а потом удаляется в сторону лифтов. В этот раз я не могу разобрать слов, но слышу, как кабина лифта издаёт мелодичный сигнал, а потом, как открываются и закрываются её дверцы.

Первым инстинктивным желанием становится бежать отсюда, чем скорее, тем лучше, хотя я и понимаю, что нельзя. Теперь нужно выждать какое-то время, пока уляжется суматоха, вызванная звонком отца безопасникам. Пусть они удостоверятся в том, что печать действительно сорвана, а потом мы тихо и незаметно покинем офис Альянса тем же путём, по которому в него пробрались.

Поднимаю глаза на Алекса, пытаясь понять, что он думает по этому поводу, но поймав мой всё ещё испуганный взгляд, Волков сначала улыбается, а через мгновение сотрясается в приступе беззвучного смеха. Ну ещё бы, это я чуть не умерла от ужаса, а для него это очередная весёлая авантюра. Недовольно выбираясь из его объятий, шепчу одними губами:

— Тебе вообще не было страшно?

— Нет, конечно, — он прекращает смеяться, оставив руки на моих плечах. — Во-первых, я специально оставил в двери ключ, а во-вторых, твой отец ничего бы нам не сделал.

— Мне бы не сделал, — шёпотом поправляю я, хотя и на этот счёт у меня имеются некоторые сомнения. — А вот тебе…

— Брось, конфетка, — отмахивается он. — Ни одному из нас ничего не угрожало.

От его слов, кажущихся теперь вполне логичными, страх понемногу отступает. Теперь я сама себе кажусь глупой трусихой. Разглядываю Алекса в полумраке. Фонарик моего телефона всё ещё включён и его свет рассеивает со стола лучи. Их недостаточно для того, чтобы осветить кабинет полностью, но хватает, чтобы я видела улыбку Волкова, такую тёплую и привычную. Ту самую, от которой у меня подгибаются колени, вынуждая упереться спиной в столешницу. Тяжело вздыхаю и закусываю край нижней губы.

Взгляд Лекса меняется, темнеет, учащается дыхание. Тяжелеют его ладони на моих плечах. Я так многозначительно уставилась на его губы, что понимаю: молния бы сейчас не помешала, причём нам обоим. Но темнеющее небо за окном ясное, даже первые звёзды видно, и поражать нас за чересчур откровенные мысли никто не собирается.

Долгий пристальный взгляд протянул между нами почти видимые нити. Тонкие, словно паутинки, но такие крепкие, что ни один из нас не отведёт глаз. И глядя на Алекса, мне внезапно многое становится понятным, словно он вдруг снял маску и умышленно открыл передо мной собственные эмоции. Теперь я знаю, что он ждёт поцелуя так же, как жду его я. Что после того, как я его оттолкнула, он сам не сделает первый шаг. Не потому, что слишком гордый или боится быть отвергнутым, нет — кажется, Волков вообще ничего не боится. Просто это ещё одно из его правил. Что если этот шаг не сделаю я — он устоит, справится с искушением, и мы снова разойдёмся до следующей случайной встречи. Вот это меня по-настоящему разочаровывает. Не он, а то, что мы могли бы быть вместе, если бы не его дурацкие правила и не менее дурацкие обстоятельства.

— Лекс, — шепчу я, опуская ладонь на его грудь. Обвожу подушечками пальцев пуговицы на рубашке. Прошу так же, как и три дня назад, но на этот раз вкладываю в слова всю чувственность, что меня переполняет: —Разочаруй меня.

Сама тянусь к его губам, давая понять, чего именно хочу. Волков удивлённо поднимает брови, но непонимание тут же сменяется усмешкой:

— Ты хочешь, чтобы я разочаровал тебя так?

— А по-другому у тебя не получается.

Знала, что он воспримет это как вызов. Более того, именно этого мне и хотелось. В следующую секунду пространство между нами сжимается до предела. Лекс склоняется ниже, и его губы накрывают мои. Всё вокруг исчезает. Гаснет не только тусклый свет, но и звёзды за окном. Мир вокруг — лишь фон для этого поцелуя. Горячее и учащённое дыхание на моих губах заставляет меня прижаться к его груди ещё ближе, чтобы ощущать его как можно большей площадью собственного тела, впитывать в себя эмоции: желание, нежность, страсть. Они одинаково переполняют нас обоих и такие яркие, что могли бы сжечь все вокруг, но пока сжигают только нас двоих.

Отвечаю ему с такой же силой, прикрываю веки, растворяюсь в ощущениях и эмоциях. Позволяю себе забыть обо всём, что было до этого момента, и не думать обо всём, что будет после. Ладони Лекса нежно спускаются по спине и, подхватив под ягодицы, он осторожно усаживает меня на стол, разводит бёдра, устраиваясь между ними. Поцелуй становится более глубоким и настойчивым. Жадным и требовательным.

Чувствую, что дрожу. Что эмоции во мне слишком сильные, как цунами. Я никогда не испытывала подобных прежде и сейчас почти не контролирую собственные действия. Пальцы, путаясь, сами расстёгивают пуговицы его рубашки, бессознательно дёргают пряжку ремня. Дыхание рваное, хриплое, прерывающееся, а сознание погрузилось в густой и вязкий туман.

Разорвав поцелуй, Лекс приподнимает моё лицо за подбородок, снова связывает наши взгляды. Нехотя открываю веки. Его глаза такие же, как у меня — пьяные, но в отличие от меня он ещё удерживает контроль над ситуацией, или умело создаёт его видимость. Горячо шепчет:

— Лер, я не железный.

Кажется, это впервые, когда он называет меня по имени. Сейчас Волков со мной открыт, серьёзен и честен. Вероятно, это тоже одно из его правил. Он даёт возможность передумать, отказаться, оттолкнуть. Но несмотря на то что именно сейчас наихудшее время и место из возможных — не хочу передумывать. Будь это хоть тысячу раз неправильно, я понятия не имею, какие новые неприятности свалятся на нас обоих завтра, через час или через пять минут. Низ живота приятно тянет, обжигает жаром. Лекс нужен мне прямо сейчас. Нужен так сильно, как воздух.

— Я тоже, — произношу непривычно хрипло и повторяю: — Я тоже не железная, Лекс.

Через секунду он сам стягивает с моих плеч жакет и швыряет на стол. Тянет вниз молнию на спине, позволяя платью опасть к талии мягким облаком. У меня наконец, получается справиться с пуговицами на его рубашке и коснуться упругих мышц на груди и прессе, но ремень поддаваться не собирается. С мягкой усмешкой Лекс помогает мне сам, и под тяжестью ремня с кобурой брюки падают на пол. Каждое его прикосновение удивительно мягкое. Оторвавшись от моих губ, он целует шею и ключицы, спускает с плеч тонкие бретельки бюстгальтера и ловким движением расстёгивает застёжку на спине. Забыв о смущении, я выгибаю спину, сильнее развожу бёдра, тянусь навстречу его губам, целующим грудь, и пальцам, ласкающим внутреннюю часть бёдер.

Когда он касается ластовицы трусиков, сдвигая ткань в сторону, не могу сдержать тихий стон.

— Тш-ш-ш-ш, — успокаивающе шепчет Лекс, но мне сейчас всё равно, что здесь нас могут услышать.

Я больше не могу думать ни о чём, кроме этих осторожных и нежных прикосновений. Не слышу ничего, кроме его хриплого дыхания и моих судорожных вздохов. Все ощущения тоже сконцентрированы лишь там, где скользят его пальцы.

Бёдра дрожат от напряжения. На лбу и над верхней губой выступает испарина. Ощущения, и без того слишком острые, становятся ещё ярче, когда пальцы проникают внутрь. Подаюсь навстречу. Резко вдыхаю сквозь стиснутые зубы. Одними губами шепчу его имя. От избытка ощущений сводит мышцы. Дрожу от удовольствия, желая растянуть этот момент в вечность.

Когда от блаженства закатываются глаза, Лекс снова целует и входит в меня, не прерывая этого поцелуя. Жадно втягиваю воздух. Стону в его приоткрытые губы, придвигаюсь ближе к самому краю стола. Прижимаюсь к нему, стремясь чувствовать эту близость ещё теснее, кожа к коже. Пьянею от его аромата. Пробираюсь пальцами под его рубашку на спине, царапаю в исступлении, пока он движется во мне, ритмично, не спеша. Обхватываю его бёдра своими, сцепляю щиколотки за спиной. Туфли со стуком падают на пол.

Стол скрипит под нами, но, надеюсь, выдержит. У Лекса, кажется, те же сомнения, потому что он приподнимает меня ладонями под ягодицы, оставляя почти на весу. С ума схожу в его руках — сильных и надёжных. Теперь я могу дотянуться до его шеи, вести языком по горячей солоноватой коже, прикусывать мягкую мочку уха. Когда Лекс с хрипловатым рычанием ускоряет темп, я тону в ощущениях. Обнимаю его за шею, запускаю пальцы в волосы, сжимаю пальцами. Прикусываю кожу на шее, и он входит сильнее, глубже, резче. Шёпотом тяну:

— Да-а-а-а…

Напряжение усиливается по нарастающей с каждым новым толчком, и когда всё внутри сводит сладкой судорогой и взрывается фейерверком, я окончательно растворяюсь в удовольствии, словно шоколадка, забытая на горячем асфальте. Под веками всё вспыхивает такими яркими красками, что ослепнуть можно. Ловлю горячие волны от живота к кончикам пальцев. Извиваюсь и дрожу в его руках, но Лекс удерживает, прижимает крепче. Чувствую, как пульсирует внутри и то, как дыхание становится тише, спокойней, глубже. Как мягко касаются моего влажного от испарины виска его горячие губы.

У меня ведь не было никогда вот так. Так сильно, так нежно, так всепоглощающе. С Ником секс был довольно приятен, но по сравнению с пережитым только что, он кажется пресной ежемесячной повинностью. Поднимаю глаза на Волкова, чтобы понять, о чём думает он. Его глаза всё ещё опьянённые, затуманенные желанием. Но я догадываюсь, о чём он думает. Шепчу расслабленно:

— Ну давай, скажи это.

— Всё должно было быть иначе? — он усмехается.

Действительно ведь, могло быть. В нашем распоряжении было столько более удобных мест. Одна только кровать кинг-сайз в номере Тигре де Кристалла чего стоила. Но наше терпение кончилось именно здесь, в опечатанном Прокопьевым Сахаровском кабинете. В этот момент смущение возвращается, щёки заливает румянец, и я сжимаюсь в попытке прикрыть руками обнажённую грудь. Почувствовав это, Лекс ласково гладит меня по спине и помогает одеться. Сам возвращает на место бретельки и тянет вверх замок платья. Натягивает брюки и боксеры. Застёгивает рубашку.

Стараюсь отогнать от себя мысли, что в отличие от меня, для которой близость с ним стала обезоруживающим откровением, разделившим жизнь на до и после, для него подобное в порядке вещей. Ещё один роман без обязательств и обещаний. Галочка в длинном послужном списке. Выключаю фонарик телефона, чтобы в полумраке он не заметил, что я хмурюсь. Я ведь сама этого хотела, не о чем теперь сожалеть.

Зато мне тоже было хорошо. Причём так хорошо — впервые.

И всё же, спрыгнув со стола, я вынуждена схватиться за него ладонями, чтобы устоять на ногах — мышцы всё ещё подрагивают.

— Как ты, конфетка? — участливо интересуется Волков, а его пальцы, только что закончившие застёгивать пуговицы рубашки, поддерживают меня за талию.

— В порядке, — отзываюсь я почти невозмутимо. — Нам пора.

Не объяснять же ему про непрошеные чувства, которыми я только что окончательно привязала себя к нему. Про обещания, которых я от него не дождалась. Про отношения, которых нет. Он ведь сам сказал, что не сможет дать их мне.

Чуть не забыв, нащупываю на столе содержимое Сахаровского сейфа, оказавшееся маленьким блокнотом на спирали, и прячу в жёлтую папку с документами. Снова закрываю дверь кабинета снаружи, а Лекс восстанавливает оттиск печати на двери. Молча мы спускаемся по тёмной лестнице и покидаем офис Азиатско-Тихоокеанского Альянса через запасной выход.

Останавливаемся лишь на парковке у стоя́щих рядом "Крауна" и "Гелендвагена". Замираем, почти как утром. Отличие лишь в том, что в этот раз Волков не терзается сомнениями, а притягивает меня к себе и порывисто целует. Так долго и так нежно, что все сомнения и тревоги растворяются в этом поцелуе. Отстранившись всего на сантиметр, Лекс выдыхает в мои губы:

— Поехали ко мне?

Но до того, как я успеваю ответить, разражается звонком его телефон. Отвечая на вызов, Волков всё ещё прижимает меня за талию одной рукой. Поэтому разговор я слышу. И когда звонящий упоминает о том, что только что задержан убийца Игната Куликова, я сразу же вспоминаю уголовное дело на кухонном столе. И понимаю — только что озвученное Лексом приглашение, такое соблазнительное и заманчивое, отменяется. Знаю, как для него это важно, и не собираюсь указывать на неправильность приоритетов.

И всё же, прежде чем попрощаться и сбежать возглавлять задержание, Волков снова целует меня. На этот раз быстро и жадно.

— Сладкая моя, мне так жаль, — негромко произносит он, и сожаление в голосе звучит искренне. — Это точно затянется надолго. И есть вещи, которые я не могу переложить на Макса или ещё кого-нибудь.

— Всё нормально, — усмехаюсь я. Не хочу, чтобы он оправдывался. — Я понимаю. Езжай, тебя уже заждались.

Вознаграждением за понимание становится широкая улыбка и ещё один короткий поцелуй в кончик носа. Но, прежде чем исчезнуть в салоне "Крауна", Лекс замирает на мгновение и лукаво интересуется:

— У меня получилось тебя разочаровать?

Он прекрасно знает ответ. Уже читал его не так давно в туманной поволоке в моих глазах, слышал в стонах и учащённом дыхании, чувствовал в пульсирующих мышцах. Но раз хочет потешить своё самолюбие ещё раз, то кто я, чтобы ему отказывать? Особенно зная о том, что впереди у него напряжённая и тяжёлая бессонная ночь.

— Пока нет. — Моя усмешка такая же лукавая, как и у Лекса. — Думаю, сто́ит попробовать ещё раз. Или не раз. Кто знает, может, получится?

И хотя мы снова разъезжаемся в разные стороны, я — домой, а Волков — в следственный отдел, улыбка не гаснет на моих губах, пока я еду за рулём, пока в одиночестве пью чай на кухне, пока принимаю ванну. Устроившись поудобней под одеялом, с удовольствием представляю себе, насколько неуместно выглядит на задержании такая же улыбка Волкова. После этого улыбаюсь ещё шире и засыпаю.