Глава 28. Инициалы

О блокноте, который я тайно унесла с собой из Сахаровского кабинета, вспоминаю только утром. Он так и лежит в жёлтой папке с документами. Маленький, с нарисованной на обложке гоночной машиной, он больше похож на детский. Но судя по почерку, его хозяин — не ребёнок, а мой несостоявшийся жених. Перечёркнутые четверостишия и заметки я без зазрения совести перелистываю. Творческие экзерсисы Ника мало интересовали меня даже во времена наших отношений, а сейчас не интересуют и подавно.

Инициалы с цифрами волнуют меня гораздо больше. Здесь есть совсем мелкие суммы, а есть побольше. Есть и та самая, что была написана на листе, обнаруженном у Ника дома. Только вместо инициалов у меня теперь есть не только полное имя таинственного кредитора — Адам Омаров, но и его телефон, указанный строчкой ниже. И поскольку эта запись последняя, а сумма настолько большая, что вернуть её с ходу было бы не под силу даже моему отцу, не то что Нику, я понимаю, что наконец-то напала на верный след.

Решив при случае всё-таки рассказать об этом Лексу, разумеется, когда он позвонит сам, я уезжаю сдавать кровь для нужных эндокринологу анализов. Инсулин и гликированный гемоглобин. Я уже загуглила, что они обозначают, и просмотрела ближайшие к дому спортзалы, в которых имеется сайкл-студия. И не ближайшие тоже, потому что самое удобное для меня время совершенно случайно в том спортзале, который в двух шагах от следственного отдела.

Я ведь успела ужасно соскучиться по Алексу со вчерашнего дня и с трудом удерживаю себя от желания ему написать. Пальцы всё равно не слушаются, то и дело разблокируют телефонный экран, чтобы полюбоваться маяком на заставке и удостовериться в том, что за прошедшие с предыдущего просмотра восемь секунд Волков не прислал ни единого сообщения.

Зато вчера ему тоже было мало. Зато он целовал меня и тоже был не против продолжить. Зато он смотрел на меня с восхищением.

Но ведь это было вчера. И мы так и не расставили точки над «ё» в наших отношениях. Я до сих пор не знаю ответа на вопрос о том, что значу для него, и не берусь предполагать, что ждёт нас обоих в будущем. Есть ли у нас это будущее. И есть ли вообще мы.

Поэтому, глядя на то, как кровь из вены капает в прозрачную пластиковую пробирку, я хмурюсь. Лекс дал понять, что я ему небезразлична, но есть так много граней небезразличия, что мне сложно отнести себя к какой-то конкретной. Например, я небезразлична как прогноз погоды или как успех любимой футбольной команды в матче? Как результаты выборов в другой стране? Как цвет обоев в чужом кабинете? Как последние новости из мира моды? Как оставшееся в пачке количество сигарет?

Дома снова меняю воду в пионах. Несмотря на блекнущие лепестки цветов, я с упорством, достойным лучшего применения, пытаюсь их реанимировать. Брызгаю на них холодной водой, подрезаю стебли, убираю вазу подальше от тёплых солнечных лучей.

— Ну хоть денёк ещё постойте, чего вам стоит? — бормочу я, видя, как букет нехотя оживает — совсем чуть-чуть, но всё же.

Раскладываю на кухонном столе документы из жёлтой папки. Проекты договоров, копии эскизов из мебельного каталога, примерные расчёты стоимости товара. Составляю письмо руководителю, осторожно подбирая правильные слова, чтобы объяснить то, почему наша сторона так затянула заключение сделки. Заверяю, что в ближайшее время Альянс, и я лично, будем готовы поставить точку в этом вопросе, и наш представитель обязательно прибудет в Турин для личной встречи.

Итальянцы любят решать такие вопросы лично. Считают, что только при встрече можно добиться того уровня доверия, которого не достичь через монитор или телефонные звонки. Им важно видеть эмоции и слышать интонацию, смотреть в глаза, создавать связи. Мне тоже это важно. И чем больше я думаю об этом, тем сильнее понимаю, что лететь в Турин нужно именно мне.

Если абстрагироваться от желания быть поближе к Алексу, от подписки о невыезде, от всех, свалившихся за последние две недели проблем — лишь я смогу вывести Итальянский проект во что-то сто́ящее. Сумею не дать ему потеряться среди иных капиталовложений Альянса. Доведу его не просто до конца, а до успешной реализации. У меня теперь есть на это силы, но пока нет возможностей.

Не спешу делиться этими мыслями с Миланой, когда она звонит, чтобы рассказать о последних приготовлениях к свадьбе. И вчерашними приключениями тоже хвастаться не спешу. Подруга бы заметила, что со мной что-то не так, но она слишком поглощена последними приготовлениями к свадьбе.

— Два дня, представляешь! — Её голос передаёт волнение даже через телефонную трубку. — Чем ближе этот день, тем больше мне кажется, что я вместо ЗАГСа уеду в психоневрологический диспансер!

— Почему?

— Потому что Нестеров поставил мне ультиматум, что не будет со мной разговаривать, если я не возьму его фамилию! — возмущённо выдаёт она. — А я не хочу брать его фамилию, планируя остаться Авериной! И сегодня он сказал, что Авериной я могу быть одна, без него, представляешь!

— А ты? — интересуюсь я, проявляя подобающее участие.

— Я объяснила, что в таком случае мне и замуж за него не очень-то хочется!

— А он? — Такие разговоры: когда собеседнику важнее поделиться, чем что-то узнать, позволяют продолжать заниматься своими делами без ущерба утерять важную информацию. Поэтому, слушая, я укладываю в противень цветную капусту и стейки форели. Посыпаю специями и убираю в разогретую духовку, пока Милана продолжает:

— Заявил, что тогда и ему не очень-то хочется на мне жениться, хлопнул дверью и уехал на работу, — неожиданно всхлипывает она. — Просто уехал на работу, оставив за собой последнее слово, представляешь!

Я усмехаюсь, но так тихо, чтобы это не было понятно собеседнице. Со стороны, в чужих отношениях всё выглядит как на ладони. Марк любит Милану, а Милана любит Марка, и они в любом случае помирятся к свадьбе и придут к компромиссу. Было бы с Лексом так же легко, так нет — поди разбери, что у Волкова на уме. Осторожно любопытствую:

— Тебе важнее, чтобы он был рядом, или чтобы в очередной раз уступил?

— Чтобы уступил и был рядом, — ворчит Лана. — Мне нравится моя фамилия, и я не собираюсь её менять!

— Возьми двойную, — предлагаю я ещё один вариант, переключая температуру в духовке: — Будь Аверина-Нестерова или Нестерова-Аверина.

Милана фыркает:

— Это ещё хуже, чем просто Нестерова!

— То есть Нестерова — это не так уж плохо, согласись, — всё-таки смеюсь я. — На самом деле вы просто оба на нервах из-за подготовки. Марк не откажется на тебе жениться, но, если ты всё же возьмёшь его фамилию, он будет по-настоящему счастлив. Разве это не сто́ит того, чтобы уступить или в крайнем случае поторговаться?

Она раздумывает над ответом почти минуту, а потом с сомнением выдаёт:

— Когда ты успела набраться мудрости и научиться манипулировать?

— Не знаю, оно само, — смеюсь я.

После этого ещё полчаса фоном слушаю её сетования о предстоящей свадьбе, а закончив разговор, долго смотрю на румянящуюся в духовке форель. Я действительно изменилась за последние дни. Даже завтрашнего ужина у родителей почти не боюсь. Не переживаю больше о Сахарове. Не чувствую себя хуже других.

Ощутив небывалый прилив сил и уверенности, я достаю из духовки приготовившийся ужин. С удовольствием ем, разглядываю море вдали, раскинувшееся на фоне голубого неба. Такое небо, наверное, только в сентябре и бывает. На нём природа белыми облаками рисует последние летние штрихи. Мягкий свет нежно касается горизонта. Напоминает, что настоящая осень начнётся совсем скоро, но ничто не мешает наслаждаться тем, что сейчас.

Можно дождаться двухчасового перерыва после ужина, чтобы замерить сахар, а можно успеть на занятия по сайклу. Я выбираю второе, взяв глюкометр и блокнот с собой. Вообще, сегодня мне даже контролировать сахар проще, и сладкого почти не хочется. Хорошее настроение даёт прилив сил и бодрости. Сознание старательно предлагает объяснять эти перемены вчерашними приключениями, но, рационализм объясняет иначе: просто человеку свойственно ко всему привыкать, и к плохому, и к хорошему. И к едва уловимому балансу между плохим и хорошим тоже.

Спортзал, как я и предполагала, совсем небольшой. Тренажёры на первом этаже, а студия сайкла и йоги на втором. И я чуть не опаздываю на занятие, остановившись у входа и повторяя, как мантру, что не ищу встречи с Волковым. Почти получается в это поверить и не высматривать на парковке у следственного отдела чёрный "Краун".

— Ты что здесь делаешь, конфетка? — раздаётся на лестнице, и при звуках знакомого голоса сердце в груди мастерски выполняет мёртвую петлю, как истребитель на авиашоу.

— Мне эндокринолог рекомендовала ходить на занятия по сайклу. — Я оборачиваюсь и встречаюсь с недоверчивым взглядом голубых глаз, в них такие заразительные золотистые смешинки, что губы сами собой расплываются в улыбке.

На Лексе белая майка, намокшая от пота, и тёмные спортивные штаны, спущенные на узкие бёдра. Волосы взъерошены, а через шею перекинуто полотенце, словно до нашей встречи он собирался в душ.

— Именно в этом зале, — понимающе ухмыляется он, а я произношу с нажимом:

— Именно в этом зале удобное для меня расписание. — Не собираюсь сдаваться после того, как он не соизволил написать мне за целый день — у меня тоже есть гордость. Хотя я и не могу не признать, что те самые выпуклые мышцы, по которым вчера так приятно было скользить пальцами, не появляются сами по себе и без тренировок ему не обойтись. — И поскольку занятия начинаются через десять минут, мне сто́ит поторопиться.

— Ну признайся же, что соскучилась, — он поднимается на ступеньку выше и обнимает меня за талию, склоняется ко мне, обжигая дыханием шею: — Потому что я о-о-о-чень соскучился.

Отворачиваюсь, не собираясь признавать очевидное. Милана говорила, что мужчина может не писать в двух случаях: либо женщина ему неинтересна, либо он мёртв — третьего не дано. Скептически подмечаю:

— Да, я заметила.

— Ну не обижайся, — мурлычет он на ухо, а потом со смешком добавляет тихо, словно сообщает страшный секрет. — У меня было полчаса на кроссфит и сейчас есть десять минут на то, чтобы принять душ и сменить бельё и рубашку, потому что дома я со вчерашнего утра ещё не был и сегодня, кажется, снова там не появлюсь.

Волков — исключение из Миланиного правила. У того, кто всегда возит в багажнике спортивную сумку, смену белья и пару чистых рубашек, иные приоритеты. А теперь, когда эмоции от нашей неожиданной, но тщательно спланированной встречи немного поутихли, я замечаю, что под глазами у Лекса залегли тени, а скулы выделяются на лице чётче обычного. На щеках румянец после тренировки, но я чувствую: если ему и удалось поспать, то, лишь откинувшись на спинку кресла в кабинете.

— Ну так иди, не трать время, — произношу я уже мягче. Капитулирую под его обезоруживающей улыбкой, голосом, запахом.

Он смотрит на мои губы, а я на его. Слишком явный намёк. Но поцелуя не происходит.

— Эти два дня выдались напряжёнными, надеюсь, завтра буду посвободнее. Хочешь, оставлю тебе ключи?

Ловлю в его мимике что-то мимолётное, но не могу дать определения. Надежда? Тоска? Желание угодить?

— Не хочу. — Зачем мне ключи от квартиры, если его самого там нет? Ловлю его руку на своей талии и глажу костяшки пальцев. — Тебе нужно отдохнуть.

— Когда-нибудь обязательно, — усмехается Лекс и нехотя спускается с лестницы. — Осторожнее на занятиях.

Киваю, глядя вслед. Стоило бы сказать ему о том, что мне теперь известен кредитор Сахарова, но разве у него есть на это время? У Волкова ведь и без меня слишком много проблем. Мне теперь гораздо больше хочется, чтобы он просто выспался, поел не на бегу, отвлёкся от работы хоть на минуту. Но эти желания слишком нереалистичны.

— Привет, новенькая, какими судьбами? — здоровается тренер — стройная блондинка в ярко-розовых легинсах.

Развожу руками, не зная, что ответить на этот вопрос во второй за сегодня раз.

— Решила попробовать сайкл. Врач рекомендовала. У меня с сахаром не всё в порядке.

— Молодец, что решила попробовать. И что предупредила — тоже молодец, теперь я буду смотреть за тобой пристальней, чем за остальными, и заставлять показывать результаты глюкометра перед тренировкой. Я Ира, кстати.

Не могу понять, шутит она или серьёзно. Результаты глюкометра — это личное.

— А я — Лера, — представляюсь я, сомневаясь в том, что мне нужен очередной контроль от незнакомого человека.

Но Ира, словно почувствовав терзающие меня противоречия, успокаивает:

— Да не переживай, у меня есть две девочки с диабетом, и у каждой из них проблем нет. Но мне тоже проблемы не нужны, и я должна быть уверена в том, что ни с одной из вас на моих занятиях ничего не случится. Возможно, вы даже подружитесь, кто знает?

Звучит логично. В раздевалке, облачаясь в спортивные штаны и топ, я и правда знакомлюсь с подругами по несчастью и даже вместе с ними демонстрирую Ире цифры на глюкометре. Если делать это вместе, то получается совсем не обидно. У меня даже настроение поднимается оттого, что мои результаты не самые худшие.

Я надёжно закрепляю педали и регулирую высоту тренажёра. Подстраиваюсь под музыкальный ритм и команды тренера. Чувствую, как учащается дыхание, а ноги работают в унисон с сердцем.

Сознание рисует картинки, в которых я еду по-настоящему: передо мной широкая и ровная дорога, абсолютно пустая, ветер дует в лицо и треплет волосы, шины велосипеда шуршат по асфальту. Мчусь вперёд, оставляя позади все сомнения, заботы и тревоги. Каждый оборот педалей отдаляет меня от прошлого и приближает к счастливому будущему — тому, где я свободна. Энергия наполняет тело. Жжёт в мышцах, но несмотря на усталость, во мне кипит желание продолжать, потому что за пределами усталости — сила и выносливость. Каждое движение приближает к цели не только физической, но и какой-то внутренней гармонии, что ли.

Оказывается, так тоже можно уехать от проблем, по крайней мере, на какое-то время, и даже нарушать ничего не нужно.

По завершении тренировки мне легко. В голове больше не разноголосица мыслей, а строгий и чёткий порядок. Каждой из них — своя полочка. Каждой проблеме — своё решение. Теперь я знаю, что делать. С работой. С родителями. С сахаром. С Никитиным исчезновением. Тот телефон в блокноте — важнейшая нить в поисках. И тянуть за неё должен тот, кто держит в руках — я.

Поэтому, приняв душ и переодевшись, я возвращаюсь в машину и набираю номер.

— Здравствуйте, мне нужно услышать Адама Омарова, — деловым тоном произношу я сразу же после короткого «алло». Этот тон я подслушала у Миланы и привыкла использовать на переговорах и совещаниях. Он заставляет проявлять уважение к говорящему и не срабатывает только с одним человеком — Игорем Дубининым. Но к счастью, мой собеседник — не он.

— Это я.

Мужчина говорит с акцентом, но я вряд ли сумею определить по нему национальность. Темп медленный и размеренный, гласные — открытые, длинные. Что-то восточное, наверное, но это и из имени было ясно.

— Меня зовут Валерия, — непривычно представляюсь я полным именем. — И я ищу своего… друга — Никиту Сахарова.

Сбиваюсь, потому что охарактеризовать то, кто для меня теперь Ник почти так же сложно, как определить кто для меня теперь Алекс.

— А при чем здесь я?

Действительно. Теоретически ни при чём, но интуитивно я чувствую, что Омарову что-то известно и он не договаривает всего. Поэтому объясняю:

— Перед исчезновением он задолжал вам крупную сумму. Слишком крупную, по его меркам…

— Возможно. Но разве это даёт вам, Валерия, право в чём-то меня обвинять?

Он возмущён. Но ведь я ни в чём его и не обвиняла. Это и настораживает.

— Не даёт, — соглашаюсь я и хочу было сказать, что просто хотела узнать на случай, если он может дать мне какую-нибудь подсказку, но Адам перебивает:

— Вот и не сто́ит домысливать то, чего нет.

После этого он бросает трубку, и я какое-то время недоумённо смотрю на экран. Слышала, конечно, что люди восточных национальностей довольно вспыльчивы, но, чтобы настолько? Однако не успеваю я отъехать с парковки, как Омаров внезапно перезванивает мне сам.

— А знаете, Валерия, — начинает он безо всяких предисловий и извинений, будто не сам только что оборвал звонок. — Я вдруг подумал и решил, что могу вам помочь.

— Вы знаете, где Ник?

— Можно и так сказать, — он усмехается, но эта усмешка отчего-то вызывает у меня лёгкое беспокойство. — Я расскажу вам при личной встрече, и только в том случае, если вы успеете уложиться в полчаса — бо́льшим временем я, к сожалению, не располагаю.