Глава 29. Громкая Тихая

— Где именно? — серьёзно спрашиваю я, не собираясь упускать предоставленный шанс.

Сознание всё же звонит в тревожный колокольчик, напоминая, что только сегодня и только сейчас всегда выгодно не тому, кто покупает, а тому, кто продаёт. Однако ясное ощущение того, что Омаров знает, где Ник, не даёт мне соскочить с этого крючка.

— Монастырская сопка, — с готовностью отвечает собеседник, и я хмурюсь, потому что место для встречи мне совсем не нравится, но я не в тех условиях, чтобы предлагать изменить его на своё.

Это неофициальная видовая в юго-восточной части города. Когда-то на этом месте располагалась машина обнаружения воздушных целей, а сейчас остался лишь огромный радиопрозрачный колпак и разрушенная береговая батарея «Уссурийская». Вид оттуда может и неплох, но по своей воле я бы туда не поехала, предпочтя менее зловещее и более людное место. Тем не менее решительно отвечаю:

— Приеду.

— Отлично, — отзывается собеседник, и, прежде чем снова первым положить трубку, даёт обещание: — Я буду вас ждать. Полчаса.

Жмурюсь и глубоко дышу, пытаясь собраться с мыслями. Я ведь обещала Лексу, что не стану искать Ника самостоятельно. Логично было бы сообщить ему об этом разговоре. Перебороть себя и всё же позвонить первой — я ведь по делу, это не считается. Но когда я набираю его номер, звонок остаётся без ответа. Волков занят, он ведь предупреждал, а у меня есть всего полчаса. И без того успеть в район Тихой из центра так быстро — нужно ещё постараться, сейчас вечер и пробки.

«Успеешь, я помогу», — лёгким ветром шепчет город, когда я выезжаю с парковки.

И ведь действительно, помогает: все светофоры, как по волшебству горят зелёным, а водители уступают "Гелендвагену", лавирующему из полосы в полосу охотнее обычного. Всё время пути я надеюсь на то, что Лекс перезвонит или напишет, и я ещё успею сообщить ему о том, где я. Просто так на всякий случай, потому что ехать одной на встречу с подозрительным незнакомцем совершенно не хочется. Может, потому, что я от природы трусиха, а может, это здравый смысл предупреждает об опасности — попробуй разбери.

Успокаивает лишь одно: ещё светло, и до заката есть несколько часов. Собеседник ведь торопится, значит, наша встреча закончится до темноты.

Владивосток помогает мне настолько, что через пятнадцать минут я уже добираюсь до Морского кладбища. Проезжаю вдоль захоронений, провожающих меня белым камнем памятников и буквами чужих имён, увековеченных в граните. Ангелы из мрамора невидящими взглядами смотрят вслед, оставляя на коже неприятный холодок. Повернув налево, оказываюсь у ворот заброшенной воинской части. Выглядит жутковато. По обеим сторонам раскуроченный металл и бетон, а впереди — огромный серый купол, полуразрушенный внизу, но целый сверху, где вандалам не удалось до него добраться.

Гелендваген останавливается на самом верху сопки. Я так сильно торопилась, что приехала на место встречи первой. Здесь никого нет. Ни одной машины, кроме моей. Не заглушая мотора, выхожу под пронизывающий вечерний ветер. Прохладный, настоящий, осенний. Поплотнее стягиваю края жакета и ёжусь. Город отсюда как на ладони: часть бухты Тихой, улицы Нейбута и Сахалинской, бухта Патрокл и полуостров Басаргина, холмистые вершины Второй речки и краешек бухты Золотой рог. Пахнет травой и землёй. Так пахнет осень. Кажется, она уже вступает в свои права.

«Зайди под купол, прочти ответы» — ветром завывает город в разбитые отверстия сферы.

Разве я задавала вопросы? Но купол совсем рядом, и я вхожу в него через покрытую ржавчиной металлическую арку.

Первым на глаза попадается лабиринт из цветных камней на полу, а потом — граффити на стенах. Одна из надписей, длинной спиралью несколько раз опоясывающая окружность геокупола изнутри, бросается в глаза[18]. В полумраке сознание выхватывает слова, вырывает из контекста, а сознание связывает их с мыслями в цепочки. Как новогодние гирлянды из склеенных в колечки полосочек цветной бумаги. Да, я не задавала вопросов, но эти ответы мне нужны.

«Ты действуешь на меня как ток…» — так Лекс действует на меня. Никто до него не вызывал во мне таких чувств, и я не уверена, что кто-нибудь вызовет после.

«…мы все состоим из одних и тех же частиц…» — мы с Волковым вовсе не разные. Что бы ни разделяло нас, мы части одного целого, такого важного и правильного.

«…жизнь — это долгий выдох…» — недостаточно долгий, но сколько бы у нас ни было времени, я хочу, чтобы он был рядом со мной.

— …в самом центре огромного космоса мы две сахарные песчинки, растаявшие под языком, — вслух дочитываю конец, и мой шёпот отскакивает от стен купола таким же, шепчущим эхом — длинным и медленным из-за акустического искажения.

Не, знаю кто это написал, кому и для чего, но это то, что нужно было мне именно сейчас. При всей нелюбви к поэзии, вот эта поэзия мне нравится. Я знаю классиков и читала их, чтобы считать себя образованным человеком. Но отчего-то их слова не трогали меня так. Не вызывали мурашки на коже и трепет в сердце. А эти строчки заставляют меня осознать любовь к Волкову. Настоящую и правильную. Как Вселенная, не имеющую ни начала ни конца. Перестать лгать о своих чувствах хотя бы само́й себе.

Хочется сфотографировать надпись, или снять видео, но телефон остался в машине. Поэтому какое-то время просто стою, не думая ни о чём конкретном. Так, будто эти чётко выведенные краской буквы погрузили и меня в невесомость, чёрную и необъятную, делающую незначительными все проблемы и сомнения.

Из невесомости меня выдёргивает звук подъехавшего к куполу автомобиля. Шорох колёс по изъеденному временем и непогодой асфальту. Через отверстия-треугольники я хорошо могу рассмотреть чёрный тонированный внедорожник и жалею, что так беспечно бросила Гелендваген у входа. Не стоило. А возможно и приезжать сюда не стоило, но это страх говорит — к его недовольному ропоту я привыкла.

Из купола выхожу одновременно с тем, как дверцы внедорожника, описавшего по площадке небольшой полукруг, открываются, все четыре одновременно. Пыль, поднятая шинами, ещё не улеглась. Голос страха становится громче и уверенней. Он усилился с лёгкой беспричинной тревоги до обоснованной опаски. Но я умышленно глушу его, понимая, что выбора у меня всё равно нет. Это просто ещё одни переговоры. Почти обычные. Только не в офисе. Как тогда, когда отец с директором Альфа-Фокуса чуть не подрались из-за того, что их компания не поставила Альянсу вовремя необходимые материалы. Тогда мне тоже очень хотелось сквозь землю провалиться. Сейчас так же.

— Валерия, — кивком здоровается, судя по всему, Омаров, это ведь он говорил со мной по телефону.

Всего мужчин четверо: темноволосые, коренастые, смуглокожие — я не запоминаю лиц. Адам такой же, но у него, помимо тёмных волос имеется окладистая смоляная борода, полностью загораживающая и без того короткую шею. То, что на разговор со мной одной они явились вчетвером, настораживает. Нужно было отправить Лексу хотя бы координаты моего местонахождения, или номер телефона Омарова. Умные мысли всегда приходят тогда, когда уже не надо.

Здесь ведь совсем никого нет. Тишина, неподвижность и безлюдье. Не зря это «Тихая» — и бухта, и район. Вокруг помимо геокупола, лишь катакомбы полуразрушенной артиллерийской батареи и кладбище. Меня ведь никто никогда не найдёт, даже Лекс.

— Вы сказали, что знаете, где Сахаров, — напоминаю я, сжав кулаки.

Контролирую голос, чтобы не дрожал. Нужно выглядеть более решительной и смелой. В идеале, конечно, такой быть, а не казаться, но я не идеал, и никогда им не была.

— Не совсем, — Адам усмехается и медленно направляется в мою сторону, а я заставляю себя остаться на месте и не попятиться назад, хотя очень хочется. — Просто, так уж вышло, что мы тоже его ищем, и именно ты сможешь нам помочь.

Не припомню, чтобы мы переходили на «ты». И чтобы собиралась им помочь, тоже не припомню. С тоской смотрю на свой Гелендваген с так и не заглушённым мотором. Уехать бы отсюда прямо сейчас, но отчего-то уверена, что сбежать будет непросто.

— С чего вы взяли? Если бы я знала, где Ник, точно не стала бы вас беспокоить.

— Видишь ли, — Омаров останавливается в шаге от меня, и я снова сдерживаюсь, чтобы, повинуясь инстинктам, не шагнуть назад, обеспечив себе дополнительную зону комфорта. — Никита когда-то втёрся ко мне в доверие. Стал не просто другом, а тем, кто был вхож в мой дом и мог позволить себе что-то у меня просить. А потом поступил не по-братски, не вернув крупную сумму.

— Скорее всего, он собирался вернуть. — Я пожимаю плечами, не зная, что сказать по этому поводу. Голос всё-таки дрожит, выдавая то, что опаска переросла в панику. — Он всегда возвращал деньги, раньше.

— Вот и я так думал. Верил ему. Но в июне Никиту будто подменили, и возвращать деньги он внезапно перестал. Вместо этого стал занимать больше, причём не только у меня, понимаешь?

Киваю, подтверждая, что понимаю. В июне мы расстались. Очевидно, со мной Сахарову жилось проще и комфортней, в том числе финансово. Мы оба не были ограничены в средствах, по крайней мере, я так считала. Хотя бывали случаи, когда, недосчитавшись денег в собственном сейфе, думала, что ошиблась в подсчётах. Возможно, я тогда не ошибалась.

— Я ведь предупреждал его: не вернёт деньги — закопаю, но в ответ получал лишь новые обещания, в которые верилось всё меньше.

— И теперь, когда он пропал, вы решили закопать меня? — без обиняков интересуюсь я, дерзко задрав подбородок.

Старательно загоняю панику в дальний угол сознания, хотя учащённый стук моего сердца, кажется, слышен на метры вокруг. Внутри теперь не тоненький колокольчик звонит, а огромный колокол, требующий бежать без оглядки, но я остаюсь на месте.

— А ты знаешь, как он пропал? — интересуется собеседник.

— Примерно.

Хорошо, что остальные не вмешиваются в нашу беседу. Иногда негромко переговариваются между собой на чужом, незнакомом языке и внимательно слушают разговор. Такое чувство, что Омаров взял их с собой просто в качестве поддержки. Подозревал, что я тоже приеду не одна. Не знаю даже хорошо или плохо то, что он так переоценил мои умственные способности.

— В день, когда мы договорились о встрече, он сбежал, — Адам усмехается так, словно сказанное — шутка. Но усмешка получается недобрая. А потом он кивает на мой Гелендваген и добавляет: — И, представь себе, сделал это на вот этой самой машине — твоей.

Это я знала и без них. Хотя, то, что Ник бежал, подгоняемый страхом, а не по какому-то хитрому расчёту, пожалуй, новость. Но если они не сумели его догнать, то куда же он тогда делся?

— Мы даже думали, что машину он оставил в уплату долга, — один из спутников Омарова делает шаг ближе, очевидно, ему Ник тоже был должен. — С паршивого барана хоть шерсти клок. Но оказалось, что и "Гелик" ему не принадлежит, и что свой "Хариер" он тоже успел продать.

— И представь себе моё удивление, — продолжает начатую другом речь Адам. — Когда мне позвонила ты — хозяйка машины и невеста Никиты. Очевидно же, что не просто так.

Само собой, что не просто. Стала бы я звонить, если бы меня не обвиняли в убийстве Ника? Если бы из-за него мне не пришлось пережить обыск, допрос, экспертизы и изъятие моих личных вещей? Вот только, кажется, это ещё не предел того, что мне придётся пережить из-за него. Знал ли Ник о том, что ждёт меня после его внезапного исчезновения?

В сознании вспыхивает наш последний разговор. Не размытый, как раньше, когда память о нём услужливо сожгли разбушевавшиеся эмоции. Сейчас воспоминания чёткие и ясные. В ответ на все мои претензии о предательстве и потраченном на него времени, на обвинения во вранье и обещания никогда и ни за что к нему не вернуться, он прошипел мне всего два слова: «ты пожалеешь». Поэтому да, он знал, что мне придётся пережить. И не только знал, но и желал мне этого.

— Я давно уже ему не невеста, — выплёвываю я так, словно подобный статус для меня оскорбителен. — И ищу Ника совсем не потому, что горячо желаю его видеть!

— Так и мы горячо желаем видеть совсем не его, а деньги, которые он нам должен. И очевидно же, что ты ему не безразлична. У него ничего нет, кроме тебя. И если тебя вдруг не станет, у него точно проснётся, если не совесть, то хотя бы честь.

Хочется истерически расхохотаться. Нет у Сахарова ни чести, ни совести — теперь я окончательно в этом убедилась. Ему нужны были только деньги и должность в Альянсе. Всегда. Я сама не была нужна ему ни секунды. И поняв, что того, о чём так мечтал, Ник не дождётся, он просто отомстил мне. Эффектно и помпезно отомстил, очень в его стиле.

— Я не собираюсь никуда исчезать! — всё же уступаю панике и делаю шаг назад — туда, где за моей спиной купол и разгорающийся алым закат.

И всё же, путь к "Гелендвагену" для меня закрыт четырьмя широкоплечими и коренастыми препятствиями. Думаю, как обойти их, чтобы оказаться у своей машины и уехать отсюда, как можно быстрей.

— А это не тебе решать. — С неожиданной для грузной комплекции лёгкостью Омаров крепко хватает меня за запястье и больно тянет на себя. — Ты поедешь с нами.

Упираюсь ногами землю что есть сил:

— Никуда я с вами не поеду! И искать меня будет совсем не Сахаров, которому не нужна!

Знаю, что при моём исчезновении родители тоже поднимут на уши полгорода и задействуют все свои связи. Но помимо родителей есть ещё Лекс. И он найдёт меня первым. Так, как всегда, до этого находил. При мысли о нём даже паника отступает.

— А кто тебя спрашивать будет? — усмехается Адам и тянет к внедорожнику с такой силой, что сопротивляться практически бесполезно. — Тебя мы и обменяем на деньги. Что-то подсказывает, что теперь шансы вернуть их значительно повысились.

Запястье сжато так, что я даже пальцами пошевелить не могу. Попытка толкнуть противника, чтобы сбить с ног, тоже ни к чему не приводит — толкать бетонную стену можно с тем же успехом. Поэтому я визжу так оглушительно, что будь кто-нибудь неподалёку, меня бы обязательно услышали. Но рядом лишь кладбище, на котором до криков никому нет дела. Поэтому Омаров морщится, но уверенно волочёт меня дальше.

Жертвой быть неприятно. Вся бравада быстро сходит на нет, сменяясь ощущением, будто из-под меня внезапно выдернули землю. Дыхание становится поверхностным и рваным. Ещё и противная слабость сковала мышцы. Сейчас бы шоколадку — у меня есть в сумочке, но вряд ли кто-то разрешит за ней сбе́гать.

Начинает темнеть. Зачем-то вспоминается вчерашний вечер в офисе Альянса. Каждое прикосновение Алекса, каждое слово, сказанное шёпотом, каждый поцелуй. Момент неподходящий, но именно сейчас я понимаю причины его беспокойства обо мне, причины для постоянного контроля. Да я бы сейчас всё отдала за его контроль. Лекс был прав, он ведь мне действительно нужен.

Шуршание травы и камней под ногами, крики птиц и свист ветра кажутся оглушительно громкими. Мир вокруг начинает терять чёткость. Руки дрожат, а ноги будто налиты свинцом. Новый крик застревает где-то в горле, потому что паника охватила меня целиком.

Лишь одна мысль не позволяет поддаться ей окончательно. О том, что Лекс найдёт меня. Она как тонкая ниточка, на которой я держусь, балансируя на краю бездны. Скрип открываемой дверцы внедорожника отрезвляет и заставляет резко и глубоко вдохнуть.

В следующий момент я сначала слышу шорох шин и звук мотора приближающегося автомобиля, а потом вижу чёрный "Краун". Он слепит фарами и блестит полированным капотом, отражая закат. А я улыбаюсь, почти так же счастливо и блаженно, как вчера вечером. Если Лекс здесь — он точно не даст меня в обиду.

Появление в разворачивающемся действе ещё одного участника явно не входило в планы моих похитителей. Мысленно я уже называю их несостоявшимися, несмотря на то, что Омаров всё ещё сжимает моё запястье так, что пальцы начинают неметь.

Адам останавливается, пытаясь разобраться в причинах появления Волкова, и внутрь внедорожника я так и не попадаю. Тем не менее спутники Омарова выстраиваются перед нами стеной, загораживая от Лекса, который останавливает "Краун" и, тоже не спеша глушить мотор, быстро шагает в нашу сторону. Судя по ропоту на незнакомом языке, Волкова сначала принимают за Сахарова: оба блондины, в лучах заходящего солнца сразу не разберёшь.

Спустя несколько шагов они понимают, что обознались, и хмурятся. Волков тоже хмурится, хоть в чём-то их эмоции сходятся. Он, несомненно, успел меня заметить и понять примерную суть происходящего. Но противников четверо, а Лекс один — я вряд ли сумею чем-то помочь. И теперь я начинаю переживать не только за себя, но и за него.

— Ты кто такой? — спрашивает Адам, когда Волков останавливается на расстоянии нескольких шагов.

— Это вы кто такие? — в тон отвечает он, и несмотря на то, что говорит он с Омаровым, смотрит Лекс только на меня.

Этот взгляд такой пронзительный, что я его чувствую. В нём целый коктейль из сожаления, злости, недовольства и бешенства. Мы виделись несколько часов назад, но я тоже затравленно смотрю на Волкова в ответ. Как закат играет оранжевыми бликами на коже и волосах. Как сжата в кулак его левая рука. Как резко очерчены скулы и выдвинут вперёд подбородок.

Хочу, чтобы всё это поскорее закончилось. Чтобы Лекс отругал меня, отчитал за глупость и отсутствие инстинкта самосохранения. Только чтобы мы оба сумели выбраться из этой ситуации. Живыми и здоровыми, без потерь.

— Мы те, кто привык получать своё. — Адам усмехается, показывая, что тоже успел оценить шансы Волкова в одиночку противостоять им четверым.

— Так и я привык, — зеркалит усмешку Лекс и кивает на меня. — И сейчас мне нужно, чтобы вы её отпустили.

Я ошиблась, это не усмешка — это оскал. Причём с обеих сторон.

— Мы и отпустим, когда получим деньги, которые нам задолжал её жених. А пока, что бы тебе ни было нужно — проваливай.

Каждый раз, когда Сахарова называют моим женихом, во мне вскипает такая волна внутреннего неприятия этого факта, что хочется по-детски топать ногами от злости. Лекс тоже недовольно кривит губы и щурит глаза:

— Не получится, — коротко бросает он и, не торопясь, достаёт из кобуры на поясе пистолет. Движением, доведённым до автоматизма, снимает оружие с предохранителя и, щёлкнув затвором, целится в Омарова. — У меня времени нет играть в ваши игры, ребят. Но если Лера сейчас уезжает со мной, мы расходимся мирно.

С ходу оценив перестановку сил, Адам отпускает моё запястье, но тут же перехватывает согнутым локтем поперёк шеи. Он выставляет меня перед собой, как щит, понимая, что стрелять в меня Лекс точно не станет. Успеваю только коротко вскрикнуть, а Волков, нахмурившись, направляет оружие на одного из спутников Омарова.

— Мирно получится только если ты уберёшься отсюда, а девушку мы потом обменяем на деньги. Мне секунды хватит, чтобы ей шею свернуть.

С передавленным чужим локтем горлом становится сложно дышать. Начинает темнеть в глазах, и я прикрываю веки.

— Сверни, — с готовностью кивает Волков. — А потом, что делать будешь? Вас четверо, а патронов восемь.

Откуда им знать, что Лекс не выстрелит? Что пистолет ему нужен для «вескости аргументов». Но они будто откуда-то знают, и угроза не производит на противника сильного впечатления. Он хмыкает прямо над моим ухом:

— Повесишь на себя четыре трупа? Да тебя за такое вся диаспора… — Адам не верит, что Волков и правда станет стрелять. Сомневается, что пистолет действительно боевой, а не игрушка. Размышляет, есть ли в нём патроны. Но осекается после того, как тишину сотрясает оглушительный выстрел.