Глава 30. Гильзы и новости

Больше всех выстрел удивляет меня.

Волков всего на сантиметр поднял ствол пистолета, чтобы пуля прошла по касательной, звонко скребнув по крыше внедорожника, а не прошила навылет голову одного из собеседников. Слышу, как громко сгладывает Адам за моей спиной. Ощущаю, как дрогнула его рука, ещё сильнее сжав хватку. Теперь воздух едва проникает в мои лёгкие с хрипящим свистом.

— Предупреждений больше не будет, — рычит Лекс, снова направляя оружие на противников. Шипит сквозь стиснутые зубы: — Я не буду считать трупы, если хоть один волос упадёт с её головы.

Противники предпринимают попытку договориться о чём-то на своём языке, но Волков снова рявкает:

— Молчать! Если вам нужен Сахаров, я знаю, где он. Но скажу лишь тогда, когда буду уверен в её безопасности.

— Откуда нам знать, что ты не лжёшь? — подаёт голос один из мужчин — тот, на кого направлен пистолет. Очевидно, это хороший стимул к тому, чтобы начать договариваться.

— А ниоткуда, — Лекс неопределённо ведёт плечом. — Но продолжая сомневаться, вы теряете время. Через час там будут опера, и вы упустите свою возможность спросить у Сахарова о деньгах лично.

Оттого, что воздуха совсем мало, соображать становится сложно. Мозг желает как можно скорее отключиться, а тело — обмякнуть и рухнуть на пыльную землю. Вытоптанная пожелтевшая трава манит, словно мягкая перина. Мужчины ещё препираются какое-то время. Спорят, повышают голоса, но слова превращаются в плохо различимый гул. Вокруг темнеет, но я не знаю, это солнце нырнуло в море или это я готова нырнуть в спасительное беспамятство.

Кто-то из мужчин первым теряет терпение. Я слышу ещё один выстрел, но несмотря на оглушительность, он почти меня не интересует. Однако после него хватка Омарова, наконец, ослабевает, и он с силой толкает меня в сторону Волкова. Не ожидая такого манёвра, я делаю несколько шагов, просто чтобы удержать равновесие и не упасть. А потом Лекс всё же подхватывает меня одной рукой, но пистолет во второй не опускает.

Он произносит адрес, который тут же вылетает из моей головы. Мозг опьянён сочетанием свежести, сигарет и кислорода, что снова беспрепятственно поступает в лёгкие. Блаженно прикрываю веки и соединяю пальцы у Лекса за спиной. Дыхание тяжёлое и неровное, но сейчас мне хорошо просто оттого, что он рядом. Сознание уже на автомате воспринимает присутствие Волкова неким фактором, определяющим, что теперь всё будет в порядке. Как рефлексы собаки Павлова. Сам Алекс всё ещё напряжён и насторожен и опускает оружие лишь тогда, когда внедорожник отъезжает, а поднятая его шинами пыль кружится в пересёкшемся свете фар "Гелендвагена" и "Крауна".

— Ты им солгал, — сообщаю я гладкой ткани рубашки, в которую уткнулась носом. Не спрашиваю, а констатирую факт.

Мозг, передумал отключаться, но соображает очень медленно. Каждая мысль — словно рябь в спокойном озере. Откуда Лексу было знать, где Сахаров? Это ведь я вчера нашла блокнот, а не он.

— Нет, — отрешённо произносит Волков, убирая пистолет обратно в кобуру. — Я действительно сказал им правильный адрес.

Ошарашенно поднимаю на него глаза, бормочу:

— Что? Откуда ты… ты что, нашёл его?

— Я же говорил, что найду.

Его голос такой неправдоподобно спокойный. Словно Лекс тоже планирует потерять сознание прямо сейчас. Но вместо этого он свободной рукой достаёт из кармана сигареты. Подкуривает одну, глубоко затягивается и, выпустив в ночной воздух дым, продолжает:

— В кармане пиджака Сахарова был листок с телефоном. Проверив номер, я нашёл хозяина квартиры, которую он снял две недели назад.

— То есть сегодня днём ты уже знал.

— Знал, конечно. И не планировал ничего тебе рассказывать. Кто же мог предположить, что тебе взбредёт в голову нарушить данное мне обещание и в который раз отправиться искать Сахарова само́й. Ты должна была узнать обо всём завтра.

Становится стыдно. Наверняка Лекс теперь считает меня совсем глупой. Той, кто умышленно ищет неприятности. Но тогда, когда я их искала, мне казалось, что я поступаю верно, а теперь не кажется. Так часто бывает — правильность действий становится видна не сразу, а через время. Признавать собственные ошибки не зазорно. Особенно перед тем, кому доверяешь. И я виновато произношу:

— Прости меня, Лекс.

— Не за что прощать. — Его ладонь проходится вдоль позвоночника, и я чувствую, как оживаю под этим прикосновением. — Но сейчас я должен быть совершенно в другом месте, конфетка.

— Там, где Ник?

Забываю, что зарекалась при нём называть Сахарова по имени. И Лекс ожидаемо недовольно реагирует:

— Не там, где Ник, — передразнивает он, хотя я вовсе не так сказала. — Представь себе, есть этим вечером другие интересные места.

— Какие?

Телефонный звонок не даёт ему мне ответить. А скосив глаза, чтобы узнать, кто звонит, я снова выхватываю взглядом «управление собственной безопасности». Лекс говорит резко и уверенно, но голос из трубки требует от него срочно быть «на адресе», что бы это ни значило. Я слишком близко, чтобы это услышать, но этого недостаточно, чтобы понять.

— Садись в машину, — командует Волков, как только разговор заканчивается, но я почему-то стою на месте.

Мне так много хочется сказать ему сейчас, но слова не оформляются в предложения. Лекс тоже стоит несмотря на то что где-то «на адресе» его очень ждут. Хочет, чтобы я сама сделала первый шаг от него. Чтобы первая расцепила пальцы за его спиной.

— Ну, чего ты ждёшь? — любопытствует он.

Опускаю взгляд. Фары высвечивают два продолговатых золотистых цилиндра под ногами, и я рассеянно бормочу:

— Пока ты гильзы съешь, ты же обещал.

— Обещал. — Лекс кивает. — Но предпочту отделаться рапортами. И, если бы я был один, я бы не выстрелил. Когда дело касается тебя, правила меняются, конфетка.

Не знаю, хорошо это или плохо. Но пальцы всё же нехотя расцепляю. Вместе идём к машинам, привычно припаркованным рядом.

— Как ты нашёл меня? — В моём голосе уже появляется требовательность. — Только не надо про птичек, Лекс. Ты уже не первый раз определял моё точное местонахождение с погрешностью до метра. Как ты это делаешь?

— Дай телефон. — Вместо ответа Волков протягивает руку и, достав сотовый из салона "Гелендвагена", я его отдаю. — В отличие от тебя, я ещё в день обыска в твоём доме понял, чем чревато для тебя исчезновение Сахарова.

Волков невозмутимо разблокирует айфон паролем, который я поленилась менять. Его пальцы скользят по экрану, но что именно он делает, я не вижу. Тем временем Лекс продолжает:

— То, что этот придурок уехал на твоей машине и указал на тебя, как на виновницу собственной гибели, было неспроста. Всё это время ты была в опасности. Ты слишком бесхитростная, доверчивая, наивная, и совершенно не приспособленная к жестокости этого мира.

Недовольно хмурюсь. Он говорит слово в слово, как мой отец, хотя и тон более мягкий, смысл от этого не меняется.

— Держи, — Волков возвращает телефон, а я беру, но на какое-то время мы снова замираем, соприкоснувшись пальцами и встретившись взглядами. — А ещё ты ужасно невнимательная. Я всё ждал, пока ты заметишь следящее приложение, но, к счастью, не дождался.

Вспоминаю тот день, когда Лекс попросил мой айфон для того, чтобы перенести в него информацию с изъятого. Пароль уже был ему известен, а установить новое приложение не составило труда.

— А я-то думала, ты помогаешь мне по доброте душевной, — хмыкаю я, кривя губы, понимая, что он прав: я именно такая — наивная, доверчивая и невнимательная.

Но злости на него не чувствую. Если бы не это приложение и его своевременная помощь, кто знает, что бы со мной сейчас было. Но тоска всё же скребёт в груди острым коготком — то, что я приписывала чувствам, на самом деле было для Лекса просто работой.

— Ну почти, — усмехается Лекс. — Сейчас, когда Сахаров найден, а через час будет задержан его помощник, надобность следить за тобой отпала.

— У него был помощник? — удивляюсь я. — А почему его должны задержать?

— Завтра, конфетка. Завтра я всё тебе расскажу. — Лекс открывает для меня дверцу Гелендвагена и устало улыбается, но тут же строго добавляет: — А сейчас, никуда не сворачивая, езжай впереди меня до развилки Золотого моста, а потом — сразу домой. И когда доедешь — напиши, хорошо?

Когда он рассказал, что всё это время я была в опасности, а у Ника имелся ещё и какой-то таинственный помощник, внутри снова обосновывается липкая тревога. Лекс ловит мой взгляд и успокаивает:

— Наблюдение с твоего дома снимут только тогда, когда я буду уверен, что тебе ничего не угрожает.

— Значит, та тёмно-синяя "Тойота", что всё это время… — начинаю я, усаживаясь за руль, но он не даёт договорить, торопит:

— Я всё ещё жду, пока ты поедешь первой, конфетка, — Лекс с усмешкой качает головой. — Ты чирикнутая на всю голову, ты знаешь?

— Догадываюсь, — тоже усмехаюсь я, понимая, что после сегодняшнего спорить с этим бессмысленно.

Вместо долгого прощания — короткий пронзительный взгляд. Оказавшись в машине, я первым делом нахожу в сумке шоколадку с морской солью и отламываю кусочек, позволяя ему таять во рту. Лекс, как и обещал, сопровождает Гелендваген до нужной развилки, слепит фарами "Крауна". А я пытаюсь уложить в голове произошедшее.

Волков с самого начала принял решение мне помогать, но что за этим стояло? Неужели, и правда, только работа и ничего больше? Если так, то вчера всё немного вышло за рамки. Симпатия? Тогда зачем он уехал с того свидания? Зачем сам отказался от меня? Мотивы его поступков до сих пор остаются для меня непонятными, но вряд ли я решусь задать эти вопросы Лексу напрямую.

Поэтому помигав друг другу аварийными сигналами на прощание, мы разъезжаемся, и я тоже, как и обещала, еду домой, никуда не сворачивая. Тонированная синяя "Тойота" на своём месте, но теперь она вызывает совершенно иные чувства. Она больше не означает того, что за каждым моим шагом следят. Она означает, что я в безопасности. Надёжность ощущается приятным сладковатым привкусом на языке — как после шоколадки, от которой за время пути осталась всего половина.

Дома темно и тихо. Я отправляю Лексу короткое «дома», измеряю сахар, снова меняю воду в пионах, доживающих, кажется, последние дни. В одиночестве пью чай на террасе. Мысли кружат в голове надоедливыми чёрными воронами.

Сахаров нашёлся. Но он желал отомстить. Не я ему за то, что не любил, за то, что пользовался, за то, что предал, а он — мне, за то, что разрушила его планы. Наверное, Лекс прав. То, что мир вокруг полон зла, несправедливости и жестокости — для меня откровение. Слишком долго меня оберегали от проблем, словно тепличный цветок.

Зато теперь я знаю и то, что среди этой жестокости и равнодушия есть те, кто могут защитить и помочь. Благодаря Лексу.

Лёгкий ночной ветерок играет волосами. Чтобы не мёрзнуть, заворачиваюсь в плед и мне почти тепло. Где-то вдали гудят машины, но здесь почти тихо. Кружка с чаем, который я почти допила, почти такая же тёплая, как губы Лекса. Сахаров нашёлся и даже жив, а значит, я должна быть счастлива. И я счастлива. Почти.

Отчего-то теперь кажется, что с окончанием этой истории между мной и Волковым тоже всё закончится, оставшись в памяти ярким, но слишком коротким промежутком. Но ведь сколько бы у нас ни было времени, его всегда будет слишком мало.

— …в самом центре огромного космоса мы две сахарные песчинки, растаявшие под языком, — шепчу я в пустоту, а внутри непроглядной бездной разливается тоска.

Спать ухожу в скверном расположении духа и долго верчусь, ожидая от Лекса ответ на сообщение и прокручивая в голове события этого насыщенного эмоциями дня. Пожалуй, я даже могу быть благодарная Нику за эти две недели. Они не были плохими, несмотря на все переживания и опасности. Теперь, когда всё почти закончилось, я чувствую себя по-настоящему живой и настоящей.

Во сне ощущаю это ещё сильнее. Какой бы живой и настоящей я ни была, я снова в этой прокля́той яме. Снова на меня сыплется земля, которой с каждым мгновением всё больше и больше. Я никого не вижу и никого не слышу. Люди бродят надо мной безмолвными тенями, словно неразличимые призраки, а земли вокруг слишком много — такой тяжёлой и рыхлой, что из неё не выбраться. Тяну вверх руки, но до краёв слишком далеко. Захлёбываюсь. Задыхаюсь. Давлюсь и кричу, но моих криков никто не слышит. Есть только один человек, способный помочь, но в этом сне его нет. Он есть в других — приятных. В них он появляется с влажными после душа волосами и в одном полотенце. Интересно, сны можно соединить?

Трель телефона заставляет проснуться. За окнами уже светло, но серо. На часах девять утра. Нащупав айфон, беру трубку:

— Доброе утро, Лера, — здоровается Ангелина Волкова. — Я тебя разбудила? Как твоё самочувствие?

В отличие от меня, она, кажется, давно не спит, а судя по шуму автомагнитолы куда-то едет. Сажусь на кровати и сонно тру глаза свободной от телефона рукой.

— Нормально. Доброе утро, Ангелина Викторовна. — С трудом удерживаюсь, чтобы не зевнуть.

— У меня для тебя две новости: хорошая и плохая, — заявляет мать Алекса.

А я терпеть не могу, когда кто-то начинает так разговор, потому что он предполагает необходимость встревожиться о той самой плохой новости. Но мысли о том, что с Лексом что-то случилось, я отметаю сразу — слишком уверенный и деловой у собеседницы тон.

— Начните с хорошей, — прошу я и всё-таки зеваю.

Волкова решает не держать интригу и довольным тоном заявляет:

— Следственный комитет готов прекратить в отношении тебя уголовное преследование.

Очевидно, о том, что Сахаров нашёлся, ей тоже сообщили. Но я не сильна в юридических тонкостях, поэтому уточняю:

— Это для меня что-то означает?

— Означает, что ты больше не подозреваемая, мера пресечения в виде подписки будет отменена и ты будешь иметь право взыскать через суд моральный ущерб, связанный с незаконным привлечением к уголовной ответственности.

Сильно понятнее от этого не становится, но в целом я улавливаю суть — новость действительно хорошая. Осторожно интересуюсь:

— А какая плохая?

— Плохая в том, что после обеда я буду занята в судебных заседаниях до самого вечера, поэтому со всеми этими вопросами нам желательно покончить до обеда. Следователь обещает, что через час все документы будут уже готовы. Через сколько ты успеешь подъехать?

Интуитивно я и сама хочу, чтобы вся эта бюрократическая волокита закончилась для меня гораздо быстрее и отвечаю, что постараюсь в течение часа собраться и приехать в следственный отдел.

Окончательно просыпаюсь, привычно прокалывая палец для измерений. Сахар немного выше нормы, но я объясняю это вчерашним стрессом. Умываюсь и наскоро завтракаю творогом со сливками и ягодами. Недостаточно сладко, но терпимо.

Одеваюсь и на ходу пью несладкий кофе. Если не думать о том, что он не сладкий, тоже можно привыкнуть. А я очень кстати думаю о другом: Лекс так и не ответил на моё сообщение. Увидимся ли мы в комитете или он снова окажется занят? И увидимся ли мы вообще после того, как поводы для этого окончательно отпадут?

Впервые я мчусь на встречу с Прокопьевым с таким рвением и успеваю в следственный отдел почти вовремя. Глаза привычно ищут на парковке чёрный "Краун", но его нет, а значит, и Лекс тоже, скорее всего, отсутствует.

— У нас следователь поменялся, — инструктирует меня Ангелина, пока мы поднимаемся по ступенькам на нужный этаж. — Но это к лучшему. Как по мне, любой из них в разы лучше Прокопьева.

Киваю, потому что в этом вопросе разногласий быть не может. Прокопьев, помимо неприятной внешности и ещё более неприятного характера, успел показаться мне никудышным следователем. Если бы Ника искал он — мне пришлось бы годами ходить с подпиской о невыезде. А сегодня она будет отменена. И это означает…

Додумать эту мысль я не успеваю, потому что Волкова подводит меня к двери кабинета, в котором я уже была. В нём помимо остальных, работает Лекс, и, засмотревшись на его имя на табличке, я опускаю глаза и тушуюсь. К счастью, Ангелине смущение чуждо, и она, не утруждая себя стуком, открывает дверь.

— Здравствуйте, — она оглядывает кабинет, а я застываю на пороге и тоже смотрю на присутствующих из-за её спины.

Лекса ожидаемо нет — зато есть Макс и Данил. Последний поднимается с кресла и приглашает нас войти:

— Доброе утро, Лера, Ангелина Викторовна. Это я вам звонил.

Тоже робко киваю в ответ. Одно дело — оказаться в одной компании и вместе смеяться над шутками, и совсем другое — встретиться со следователем в его рабочее время. Я бы поняла, если бы он стал вести себя холодно или отстранённо — в конце концов, положение обязывает, но Даня улыбается и приглашающе машет на стулья у своего стола.

— А Прокопьев где? — интересуется Ангелина без долгих предисловий.

Подмечаю веселье в глазах Данила, вопросительный взгляд, брошенный им в сторону Макса, и настораживаюсь. Они переглядываются так, словно мы с Ангелиной не знаем чего-то захватывающего, о чём всем остальным уже давно известно. И теперь они решают: сто́ит раскрывать эту тайну нам, или же оставить в неведении. Я выжидательно смотрю на Даню, намекая на то, что оставаться в неведении не люблю. И когда Волкова устремляет на него идентичный моему взгляд, следователь капитулирует:

— В изоляторе, — медленно произносит он. — За взятку.

Эта новость удивляет. Настолько, что от изумления у меня открывается рот, и я не сразу это замечаю. Ангелина выдаёт восхищённое «ого». Видя у зрителей такой благодарный отклик, Данил с довольным видом продолжает:

— Его ночью управление собственной безопасности закрыло. Не без помощи Лекса, кстати.

Так вот зачем они ему звонили. Значит, не из-за меня. А я — то уже успела себе напридумывать. Правду говорят, что у страха глаза велики. Но следующая новость оказывается настолько невероятной, что я опускаюсь на стул, поскольку ощущаю внезапную слабость.

— Сахаров заплатил ему за то, чтобы он привлёк тебя к уголовной ответственности.