Глава 31. Без приглашения

План Никиты был глупым, но предельно простым: он сам должен был исчезнуть, кредиторы должны были счесть его мёртвым, Прокопьев должен был возбудить уголовное дело, подозреваемой по нему должна была стать я. Поскольку исчез Сахаров при обстоятельствах, указывающих на его гибель, через какое-то время его признали бы умершим, а я, при наличии всех, подтверждающих мою причастность обстоятельств, оказалась бы в суде. Что делать потом и как жить, если ты теоретически мёртв, — Ник не думал — он привык действовать эффектно и повиноваться только эмоциям, а на меня он был зол. Настолько зол, что не учёл возможного вмешательства Волкова в его план. Теперь Прокопьев в изоляторе, а Сахарова допрашивают в соседнем кабинете.

— Лекс попросил предоставить тебе возможность с ним поговорить, если захочешь, — сообщает Данил после того, как заканчивает в красках описывать эту душещипательную историю.

Есть ли нам теперь, о чём говорить? Возможно, я не отказалась бы задать Нику пару вопросов, но с гораздо бо́льшим удовольствием поговорила бы с Волковым. Однако сам он такого желания отчего-то не изъявил.

— А Лекс где? — как бы невзначай интересуюсь я.

— Дома отсыпается. Последние два дня и две ночи выдались напряжёнными, — отвечает Макс и смотрит выразительно — очевидно, знает о том, что я добавила Волкову хлопот.

Ангелина на рассказ реагирует улыбкой и плохо скрытым восхищением. В кои-то веки кто-то не жалуется на её сына, а признаёт его заслуги. Я могла бы рассказать ей о Лексе ещё больше хорошего, но решаю оставить эти знания в секрете. Слишком много придётся объяснять.

Дальнейшее проходит как в тумане. Данил возвращает изъятый телефон, и теперь у меня их два практически одинаковых. Я подписываю какие-то протоколы, знакомлюсь с постановлениями, в которых ничего не понятно. Волкова объясняет, но я слушаю слишком невнимательно для того, чтобы в полной мере осознать значение каждого документа. С этого момента я больше не подозреваемая, а «лицо, незаконно привлечённое к уголовной ответственности», как говорит Ангелина.

С Данилом она ведёт себя иначе — спокойно и почти дружелюбно. Потому что он и сам относится к ней адвокату с уважением.

— Возьми копию постановления о прекращении уголовного преследования, — он через стол подаёт мне документ. — Мало ли, вдруг будут какие-нибудь вопросы.

— Лучше я, — вмешивается Ангелина. — Я помогу Лере взыскать причитающуюся ей компенсацию.

И несмотря на то что ничего ни с кого взыскивать мне не хочется, Волкова категорично заявляет: для неё это дело принципа. Она защищает меня. Не только, как адвокат. Это делает их с Лексом слишком похожими. Не хочется думать о том, что будет, когда она поймёт, что у нас с её сыном лишь роман без обязательств, не более.

Покончив с бумагами, мы выходим в коридор, где, коротко попрощавшись, Ангелина убегает по своим неотложным делам, поскольку уже опаздывает. Каблуки её туфель стучат в тишине коридора, а я какое-то время смотрю вслед. В голове снова каша. То, что Лекс не позвонил, и сам не рассказал мне всего, можно счесть следствием усталости — два дня и две ночи без сна, как-никак. Но я почему-то считаю это намёком на то, что наша история закончилась. Он ведь нашёл Сахарова. И опасность мне больше не грозит. Суждено ли нам увидеться по иным поводам?

— Ну что, зайдёшь к Сахарову? — интересуется Данил — он тоже вышел в коридор, чтобы нас проводить.

— Не нужно. — Вопреки ожиданиям Лекса, говорить с Ником не хочется. — Что ему теперь грозит?

Он неопределённо пожимает плечами:

— Уголовная ответственность за дачу взятки и заведомо ложный донос, скорее всего. Делом занимаюсь не я, но могу уточнить для тебя, хочешь?

— Не хочу.

Кажется, я вообще ничего сейчас не хочу. Слишком много в голове новых мыслей. Их в последнее время столько, что они отказываются умещаться в сознании. Ещё никогда моя жизнь не менялась так круто в такие короткие сроки. Но пока я растерянно стою, Сахаров сам появляется из-за двери соседнего кабинета в сопровождении двух хмурых оперативников.

Я не сразу узнаю́ Никиту — похудевшего, растрёпанного, заросшего двухнедельной щетиной. В спортивном костюме, без привычного апломба и пафоса. Таким я не видела его ни разу. И такого одновременно озлобленного и затравленного взгляда у него тоже раньше не было. Мы застываем на расстоянии нескольких шагов. Он тоже меня рассматривает — пристально, немигающе. Щурится, кривит губы. Повинуясь неясному порыву, я делаю к нему шаг. Задаю всего один вопрос:

— За что?

Сахаров молчит достаточно долго. Кажется даже что он вообще не ответит. Но потом всё же выплёвывает:

— А чтобы твой Алекс перестал даже смотреть в твою сторону!

Он выделяет имя Волкова точно так же, как Волков выделяет имя его самого. С той же интонацией и абсолютно идентичным уровнем презрения.

— Что? — ошарашенно переспрашиваю я, не сразу поняв суть.

Неужели причиной всего этого кошмара стала банальная… ревность и расчёт на то, что уголовное дело заставит Алекса от меня отвернуться? Знал бы Ник, к чему это привело в действительности. Он, очевидно, не знает, потому что фыркает:

— Что слышала. Я ведь сказал ему тогда, что если ты не будешь со мной, то и с ним не будешь.

— А что сказал он? — Почему-то тем вечером, две недели назад я об этом не спросила, хотя на самом деле именно это изначально было самым важным. — Что Алекс тебе ответил?

Замираю в ожидании. Но Ник желчно усмехается:

— Сама у него спрашивай.

После этого его куда-то уводят оперативники, а я, попрощавшись с Данилом, бреду по коридору. Спускаюсь к "Гелендвагену" и забираюсь в салон. Сижу там какое-то время, бездумно глядя в одну точку перед собой. Так странно ощущать, что Ник мог ревновать. Меня — «недоженщину», которую можно было хотеть только как приложение к деньгам и должности в Альянсе. Льстит ли мне это? Нет, не льстит.

Зато я больше не подозреваемая по уголовному делу, а по заслугам получил не только Сахаров, но и Прокопьев.

Отчего-то Ника даже жалко. Вроде и сам виноват, а всё же он просто сглупил. Он ведь, оказывается, ещё более легкомысленный, чем я.

На улицах сегодня солнечно и тепло. Я пытаюсь осознать какую-то разницу в состоянии нынешней свободы и прошлой несвободы, но разницы нет.

Зато я могу теперь ехать, куда захочу, хоть в казино, хоть в Москву, хоть на край света.

Но еду домой.

А дома привычно меняю воду в пионах. Кажется, если я сделаю это ещё раз — цветы полностью осыпятся, но пока ещё стоят и даже пахнут сладко и приятно. Устроившись за кухонным столом, одновременно обедаю и проверяю электронную почту.

«Мы искренне рады вашему возвращению», «надежды на сотрудничество», «рассчитывали на вашу помощь», «так и не дождались сотрудника Азиатско-Тихоокеанского Альянса», — сознание выхватывает отдельные фразы, заставляя читать текст письма поперёк.

— Имеются иные желающие, приславшие нам реальное предложение. Принято решение заключить с ними контракт на следующей неделе, — дочитываю я вслух, и внутри что-то обрывается от этой новости.

Мой лучший проект, мой многообещающий контракт, мою мечту и мою возможность доказать, что я чего-то стою, увели у меня прямо из-под носа, пока я занималась какой-то ерундой: ненужными обысками, несуществующими отношениями и поисками Сахарова, который этого не стоил! Мысленно произношу несколько ругательств в адрес Ника, потом добавляю ещё парочку тех, что характеризуют ситуацию в целом. Глубоко дышу, пытаясь успокоиться.

Хватит давать себе поблажки. Хватит трусить. Хватит искать и находить отговорки.

«Я извиняюсь за длительное отсутствие и заверяю в том, что у меня имелись для него уважительные причины. Для того чтобы заключить обещанный контракт, я лично завтра же прибуду в Турин. Прошу вас найти время для переговоров в понедельник и могу обещать, что Альянс готов пойти на уступки для того, чтобы обеспечить заключение контракта именно с нашей компанией» — сами печатают мои пальцы ещё до того, как мозг оформил решение ясно и чётко.

Нажимаю «отправить», не оставляя нерешительности шанса передумать. Смотрю билеты до Турина на завтра и хмурюсь. Самый быстрый рейс с пересадками в Пекине и Мюнхене позволит добраться до нужного аэропорта на двадцать два с половиной часа. Билетов мало и весь бизнес-класс занят, и даже в экономе цена превышает обычную втрое. Но я оформляю один билет на своё имя и только потом набираю номер отца.

— У меня переговоры, Вали, что-то срочное? — строго интересуется Игорь Дубинин. — Давай позже перезвоню?

— Я лечу в Турин, пап. Завтра. — Не спрашиваю, ставлю в известность. — Можешь не перезванивать. Сама попрошу Иру подготовить для меня все документы и занести тебе на подпись.

Он молчит почти минуту. Потом, судя по звуку шагов, выходит из переговорной.

— Подожди, — голос его звучит рассеянно. — Что значит летишь, ты же…

В этот момент я отчётливо понимаю, что две недели назад, грозясь отправить меня в Турин, он блефовал. Это была угроза, исполнять которую он не собирался. Мой отъезд полностью лишит его контроля надо мной. К такому папа точно не был готов. Я впервые вижу его настолько озадаченным. Перебиваю его:

— Я больше не подозреваемая по делу, пап. Подписку о невыезде отменили, и теперь я могу лететь туда, куда захочу. И лечу в Италию, чтобы закончить то, что сама начала.

— Вали, послушай, давай не будем торопиться. Поговорим сегодня за ужином, обсудим всё…

— Я уже купила билет и в любом случае улечу. А на сегодняшнем ужине надеюсь забрать у тебя документы.

Почти слышу его мысли. Он ведь может не подписать, привычно начать манипулировать, но я понимаю, что улечу даже в этом случае. Не успокоюсь, пока не доведу до конца свой проект. Отец тоже это понимает.

— Хорошо, — коротко отвечает он, наконец. — До встречи вечером.

После короткого прощания с ним начинаются сборы. Звонки Ире для согласования документов. Бронирование квартиры в Турине. Заметки коллегам. Долгое стояние перед открытым гардеробом с мыслями о том, какие вещи взять с собой, а какие оставить. Сложно выбрать — одежда должна отражать настроение, а моё сейчас слишком противоречивое. В груди клокочет целый коктейль: волнение от предстоящей поездки и того, что я впервые поступаю наперекор отцу; трепет оттого, что я сама приняла решение и сумела его отстоять; грусть оттого, что моя привычная жизнь изменится. А ещё тоска. Потому что Лекс останется здесь, а я понятия не имею, когда вернусь.

Его жизнь останется прежней. В ней будут дежурства, бессонные ночи, спортивная сумка и пара сменных рубашек в багажнике, сигареты, шампанское, уголовные дела на кухонном столе и правила, которыми он привык руководствоваться по любому поводу. Я перестану быть для него ответственной за регулярную доставку свежих проблем. Он не станет звонить и писать. И ждать моего возвращения тоже вряд ли будет. Романы без обязательств принято заканчивать ощущением лёгкой недосказанности. Эдаким многоточием, допускающим, что при иных обстоятельствах всё могло быть иначе.

Но, как говорил Лазарев — «судьбе виднее». Значит, так было нужно. И я давно не чувствовала себя настолько уверенной в себе и в том, что выбор, сделанный мной — единственно верный. От этого ощущения даже кончики пальцев показывает маленькими жгучими искрами, а в ушах звенит от напряжения.

Тем не менее есть ещё одна проблема, которую я должно разрешить до вылета. И звонить Милане впервые оказывается в несколько раз сложнее, чем отцу:

— Что значит, пропустишь свадьбу?! — возмущённо восклицает подруга. — Лер, ты в своём уме?

Объясняю осторожно:

— Мне нужно в Турин. Завтра, чтобы к понедельнику успеть на переговоры.

Она понимает. В чем в чем, а в догадливости Лане не откажешь. Подруга чертыхается четырнадцать раз подряд, а потом добавляет ещё один — для ровного счета.

— Это из-за меня, да? Я ведь должна была туда лететь тогда, а вместо этого…

— Ты всё сделала правильно, — перебиваю я и признаю́сь: — Это был изначально мой проект, и я сама хочу разобраться с ним, понимаешь?

Милана ворчливо отзывается:

— Понимаю, — но тут же всхлипывает: — Как я там буду без тебя? Да это вообще не свадьба, когда у невесты нет подруг, потому что одна из них в Москве, а другая решила внезапно рвануть в Италию! Я вообще лучше отменю всё, чем буду выходить замуж вот так!

После того как на фоне её монолога раздаётся мрачное «только попробуй, милая» Марка, я понимаю, что ничего она не отменит, и немного успокаиваюсь.

— Зато ты всегда сможешь прилететь ко мне, — напоминаю я. — Когда захочешь. Будем вместе гулять по бутикам и аутлетам, ты же хотела, помнишь?

Слышу, как она вздыхает смиряясь. Потом ещё какое-то время возмущается, но, в конце концов, обещает прилететь и желает счастливого пути. А я в ответ желаю, чтобы их завтрашняя свадьба прошла весело и без эксцессов.

После этого собираюсь на ужин, тщательнее обычного. Потому что это последний, перед моим отъездом. В этот вечер на мне брендовое платье с длинными рукавами из кружева и туфли на каблуке, а волосы красиво уложены. Сегодня мне хочется ощущать себя уверенной и сильной. Той, которой всё по плечу. Той, которой не нужен контроль. И впервые я ощущаю, что могу быть такой, а не казаться.

Гелендваген привычно рычит, приветствуя меня. Сентябрьский вечер окутал улицы мягким золотистым сиянием. Ветер рассеянно играл листьями в верхушках деревьях, перемешивая их: ещё зелёные с уже жёлтыми. Природа готовится к переменам. Я тоже.

«Перемены — это не только необходимость, но и возможность», — напоминает Владивосток шумом автомобильных двигателей, сигналов и тормозов, врывающимся в салон сквозь приоткрытое окно.

Несмотря на ощущение абсолютной правильности сделанного выбора, я всё ещё сомневаюсь. Из-за Лекса. Руки так и тянутся к телефону, чтобы ему позвонить. Как минимум, чтобы поблагодарить за помощь или сообщить, что улетаю в Италию на неопределённый срок. Телефон очень заманчиво лежит в подстаканнике между сиденьями, но я выдерживаю и не тянусь к нему за всё время, проведённое в пути к Седанка Хиллс.

Понимаю, что Алекс не позвонит мне не столько из-за отсутствия времени или гордости. Он привык выходить на связь лишь тогда, когда у звонка есть конкретная цель или причина. А сейчас причин нет.

Когда я паркуюсь в знакомом дворе, рядом с "Эскалейдом" отца, небо затягивают чёрные тучи. Скоро будет дождь. Я тоже хмурюсь, вспоминая о том, как неделю назад Лекс был рядом со мной на ужине, защищал меня. Сегодня предстоит справиться само́й, но я сумею. С некоторых пор у меня откуда-то взялись на это силы.

Ёжусь от внезапно налетевшего ветра. Вхожу в подъезд и медленно поднимаюсь по лестнице. Мама не звонила мне всю неделю. Я тоже не звонила — было не до того, и теперь представляю себе, сколько недовольства придётся выдержать. Начиная с веснушек, которые я так и не удалила, и не стану, заканчивая тем, что не сообщила о своих проблемах с сахаром.

Вопреки ожиданиям, она встречает меня спокойно.

— Проходи, Вали.

Наверное, я буду скучать по этим «бесконтактным» объятиям и поцелуям. Только мама может останавливать губы в миллиметрах от щёк, чтобы не оставлять следы алой помады. Мне будет не хватать запаха пудры и пятой Шанели. И этих ужинов тоже будет не хватать несмотря на всю их противоречивость.

— Привет, мам. — Разуваясь в прихожей, я выдерживаю её взгляд. Одобрительный? Или мне померещилось?

— Отец ждёт тебя в кабинете. Поговори с ним до ужина.

Последнее она произносит с нажимом. Ещё бы. Из-за меня нарушаются правила этого дома, где говорить о работе пятничным вечером считается моветоном. Но раз папа ждёт, значит можно.

Он, кажется, только приехал — даже пиджак не снял. Хмурится, постукивает папкой с документами по краешку стола. Кабинет нужен отцу для вида — дома он не работает, считая, что атмосфера не располагает. Ещё бы, если мама то и дело носит ему сельдереевые фреши, я легко могу его понять.

— Не передумала? — спрашивает он, едва я переступаю порог.

Голос у него мягче обычного. Игорь Дубинин говорит со мной не как со своим заместителем, а как с дочерью. Это располагает к доверию. С улыбкой произношу:

— Нет, пап. У меня впервые ощущение, что я делаю что-то правильно.

— Или это протест из-за того, что мы не приняли твой выбор?

Коротко выдыхаю. Вот как он это видит. Вообще-то, я не планировала рассказывать ему всего, чтобы не терзать ненужным чувством вины, но слова вырываются, прежде чем я успеваю об этом вспомнить:

— Ваш выбор дал взятку, чтобы обеспечить мне несколько лет тюрьмы, пап. Не говоря уже об остальном.

Отец вскидывает брови. Он об этом не знал. Что же, теперь знает. Я продолжаю, потому что остановиться слишком сложно:

— А Алекс не был моим выбором. Он просто был рядом со мной, помогал, защищал, поддерживал, зная о том, что мне это было нужно. Понятия не имею, что было бы, если бы не он.

— Что же, он заслуживает извинений. — Он пожимает плечами и присаживается на край стола. Признаётся со вздохом: — Знаешь, в конце концов, мы согласились бы с тем, что ты с ним. Просто всё так сложилось… Поэтому первая реакция на его появления была, мягко говоря, не самой вежливой.

— Я нес ним, пап, — повторяю я и еле сдерживаюсь, чтобы не добавить «к сожалению». Голос предательски дрожит, когда повторяю, чтобы больше не осталось никаких недомолвок: — Между мной и Лексом ничего нет. И на момент предыдущего ужина тоже не было.

Папа не то удивлённо, не то недоверчиво щурится, но, поняв, что я говорю искренне, кивает и возвращается к началу нашего разговора:

— Ладно. То есть ты твёрдо решила лететь?

— Да. Я справлюсь, пап, — поднимаю на него взгляд.

Он тепло улыбается:

— Знаю. Я в этом ни минуты не сомневаюсь, Вали. Я контролировал тебя не потому, что считал ни на что не способной, а потому, что люблю тебя и боюсь потерять. Но твой Алекс прав: тебе давно пора было предоставить больше самостоятельности.

Вспомнив о том, к чему привела моя самостоятельность, я смущённо отвожу взгляд. Даже не акцентирую внимание на том, что Волков не мой, а свой собственный. Не подозревая о моих терзаниях, отец обнимает меня. Вручает папку с документами и желает удачи. Напоминает о том, что всегда на связи, чтобы я могла позвонить и проконсультироваться с ним по любым вопросам.

Из кабинета мы оба выходим со странным чувством, наполняющим сердце тёплым светом. С лёгкостью в теле и ясностью в мыслях. Место тревожного напряжения внутри заняла уверенность в правильности происходящего. Словно перед глазами появился невидимый компас, ведущий к новым возможностям.

В этот момент раздаётся дверной звонок. Дверь открывает мама, поскольку из кухни ей к двери ближе остальных:

— Вы, как обычно, без приглашения? — с ядовитой любезностью интересуется мама.

Но папа делает шаг вперёд и уверенно произносит:

— Не надо, Лен. Я его пригласил.

Лекс делает шаг через порог, но смотрит при этом не на родителей, а на меня. И я на него смотрю. Минуту назад всё вокруг казалось простым и гармоничным, а теперь я снова понятия не имею, что вообще происходит.