Глава 32. Ничего

Первое мгновение я гадаю: либо папа пригласил Лекса до нашего разговора по каким-то личным мотивам, либо Волков действительно явился без приглашения, а отец после разговора со мной, поспешил принять его сторону из чувства вины?

По действиям и мимике обоих мужчин невозможно ничего понять. Мама, судя по всему — тоже в растерянности.

— Не переживайте, Елена Викторовна, я ненадолго, — с усмешкой успокаивает Лекс, спокойно реагирующий на мамин взгляд «тебе здесь не рады». Подходя ближе ко мне, здоровается: — Привет, конфетка.

Мне так много хочется сказать ему сейчас, и поблагодарить за всё, что он сделал для меня, и рассказать про завтрашний отъезд, но при родителях не хочется. Слишком личное. Подожду. Поэтому просто отвечаю тихим «привет».

Стол уже накрыт на троих. То есть, если отец и приглашал Волкова, то маме он точно ничего об этом не сообщил.

— Поговорим, или сначала поужинаем? — папа пожимает руку Лекса, вызывая у меня желание протереть глаза, чтобы удостовериться, что мне это не померещилось.

В этот момент по стёклам ударяют первые капли дождя. Хотя учитывая происходящее, я бы и снегу в сентябре не удивилась.

Волков отзывается вполне дружелюбно:

— Не голоден, — Он расстёгивает пиджак, но снимать его тоже не торопится. — А от кофе не откажусь.

Отец встречается с мамой взглядом, молчаливо прося сделать кофе и не добавлять туда цианистый калий, а то она, судя по взгляду, планирует. Она всё ещё злится на Лекса, не то за прошлую пятницу, не то за то видео с поцелуем, не то за что-то ещё. Мама умеет быть очень злопамятной. Но отцу перечить не станет.

— Что у него за дела с Игорем? — интересуется она у меня под шум кофемашины, когда мужчины исчезают в кабинете.

Пожимаю плечами и честно отвечаю:

— Не знаю. У нас не настолько доверительные отношения с Лексом.

Очевидно, её злит тот факт, что отец тоже не посчитал нужным посвящать её в подробности. Она ехидничает:

— Когда обжималась с ним на Шаморе были доверительные.

— Так было нужно, — угрюмо ворчу я, тоже не собираясь рассказывать об обстоятельствах, при которых обжималась с Лексом, что бы это ни значило.

— Светлана Иосифовна… — начинает мама, но я, впервые набравшись решимости, перебиваю, шипя не хуже кофемашины:

— Слышать про неё больше не хочу! И про Ника тоже! Это благодаря ему на меня обрушилось столько проблем! И если бы не Алекс, который тебя так раздражает, я вообще была бы уже непонятно где. В лучшем случае — в следственном изоляторе, а в худшем — не знаю!

Кофе переливается через край кружки, потому что мама, увлечённая моей тирадой, забывает вовремя нажать нужную кнопку. Чувствуя, что скоро у меня из ноздрей повалит пар, добавляю.

— Я не требую от тебя невозможного, мам. Просто прекрати вести себя с ним так. Он этого не заслужил. И между нами ничего нет, поэтому твой цирк вторую неделю необоснован!

После каждого раза, когда я повторяю, что между мной и Лексом ничего нет, в груди становится тяжелее. Словно от этих слов там что-то разваливается, падая тяжёлыми камнями, рискуя обрушиться огромной лавиной. Контролировать себя становится всё сложнее, поэтому я всё-таки нажимаю эту чёртову кнопку на кофемашине, чудом не разлив, выхватываю кофе и, оставив маму в недоумении, ухожу в кабинет.

Лекс и отец сидят за столом друг напротив друга и разговаривают вполне спокойно и миролюбиво. А судя по тому, что при моём появлении разговор обрывается, подозреваю, что он напрямую меня касался.

— Не ждите меня, Вали, — говорит отец, когда я осторожно ставлю перед Алексом чашку, дрожащую на блюдце в такт дрожи в моих пальцах. — Садитесь ужинать.

Снова нарушение правил. Мы не ужинаем, пока не соберёмся за столом все. Никогда такого не было, и вот опять.

«Когда дело касается тебя, правила меняются», — подкидывает память вчерашние слова Лекса.

Заметив, что я не тороплюсь уходить, отец очень доходчиво машет рукой в сторону двери и мне приходится подавить любопытство и выйти.

За столом мне кусок в горло не лезет. Если бы не мама, я бы не посчитала зазорным подслушать разговор, но она смотрит на меня чересчур внимательно. Не так, как обычно, а иначе, словно впервые увидела.

— Что, правда ничего? — с сомнением переспрашивает она. — Просто ничего выглядит иначе, знаешь ли.

— Правда. Не знаю я, почему наше ничего выглядит не так, как у остальных. Может, потому, что мне и само́й хотелось бы большего. Лекс такой… — мне вдруг становится сложно подобрать слова, и голос предательски ломается. — Не такой, как Ник, не такой, как другие, понимаешь? Он особенный и относится ко мне по-особенному. Но, к сожалению, думает точь-в-точь, как вы с папой — что мы с ним слишком разные и неподходящие.

Мамин взгляд становится ещё проницательней. Возможно потому, что в последний раз я была с ней так откровенна лет десять назад, а потом мы как-то отдалились и необходимости делиться секретами не было.

— И что, ты никак его не переубедишь? — неожиданно она лукаво усмехается. — Тебя научить?

— Не надо, мам, — я опускаю взгляд в тарелку. — Не надо не учить, не переубеждать. Просто не вмешивайтесь. Пусть всё будет как будет, ладно?

Она усмехается и переводит тему на мои проблемы с сахаром. Интересуется визитом к эндокринологу и результатами анализов. Успеваю рассказать ей о собственных успехах, когда дверь кабинета открывается, и мужчины выходят к нам.

Лекс не собирается садиться за стол, поэтому я тут же подскакиваю со своего места.

— Ты уже уезжаешь?

— Да, — он кивает. — У меня есть ещё вопросы, которые нужно решить до завтра.

В зависшей после этих слов тишине слышно лишь стук дождевых капель по стёклам. До завтра. Завтра утром я улечу и понятия не имею, когда вернусь. У нас нет завтра — есть только сегодня. Понимая, что он точно не останется, если так решил, негромко прошу:

— Можно я провожу тебя?

— Может, тогда подбросишь до города? Я без машины.

Что это, если не шанс наконец-то поговорить?

— Конечно. — Иду за ним в прихожую.

— Может, останетесь ещё ненадолго? — подаёт голос мама. — Всё же Лера завтра улетает, мы даже толком не попрощались.

Замираю, внимательно следя за реакцией Волкова. Не стоило ей сейчас об этом говорить. Было бы правильней, если бы я сама сообщила ему о своём отъезде. Но мои переживания напрасны. Лишь едва заметное движение бровью выдаёт ленивое удивление Лекса. Если бы не оно, можно было бы сказать, что новость он воспринял абсолютно безразлично.

— Благодарю за приглашение, но нам и правда пора, — не удержавшись, Волков всё же возвращает маме шпильку. А взглянув на меня, добавляет: — Документы свои не забудь.

Хорошо, что он привык принимать мою рассеянность как должное. Иначе я точно уехала бы домой без той папки, что дал мне отец — пришлось бы тратить время и заезжать за ней с утра. Напоследок я всё же задерживаюсь, чтобы обнять родителей и шепнуть им, что люблю и буду скучать.

Спускаясь следом за Лексом по ступенькам, понимаю, что тёплые семейные объятия тоже дают силу и опору. Мне будет не хватать родителей. И этих ужинов. И контроля.

— Значит, улетаешь завтра, — констатирует Волков, бесстрашно выходя из подъезда под дождь.

Спешу за ним, прикрывая голову папкой с документами. Объясняю виноватым тоном:

— Я только сегодня узнала. И как раз собиралась тебе рассказать.

В целом оправдываться мне не за что, но из-за того, что не успела сообщить ему первой, до сих пор испытываю неловкость.

— Рассказывай, — невозмутимо разрешает Лекс, и я снова не могу понять его эмоций.

Зол он? Раздражён? Задумчив? С Волковым ни в чём нельзя быть уверенным.

Гелендваген приветственно пиликает сигналом открытия дверей, и, бросив папку с документами на заднее сиденье, я поскорее занимаю место в водительском кресле, чтобы не мокнуть. Включаю обогрев.

— Завтра утром у меня самолёт в Италию. Нужно будет от имени Альянса заключить в Турине контракт с одним мебельным производством, а потом остаться там на какое-то время, пока не наладятся поставки.

— Хорошо, — спокойно отзывается Лекс. Так, словно ему действительно всё равно.

А может, и правда всё равно? Две недели назад он сказал, что мы слишком разные, что нормальных отношений у нас не выйдет, что он меня разочарует. Но разве за эти две недели он не передумал? Разве наше ничего не отличается от чужих? Видимо, это мне так казалось. Люди склонны верить не только в то, чего боятся, но и в то, чего больше всего на свете хотят.

— О чём вы с отцом говорили? — Я выруливаю с парковки и веду Гелендваген к воротам на выезде из Седанка Хиллс.

— Я бы предпочёл, чтобы этот разговор остался между нами, — усмехается Лекс.

— Так же, как и то, о чём вы говорили с Сахаровым две недели назад?

Он согласно кивает и отворачивается к окну.

— Да.

Мой спутник прикуривает сигарету, и вместе с дымом в салоне витает напряжение. Такое же густое и серое. О чём бы они с отцом ни говорили, кажется, разговор Волкову не понравился. В результате он погружен в непривычную меланхолию и отрешённость. Неужели его теперь никак не разговорить? Это не значит, что я не пытаюсь:

— Спасибо тебе. За всё, что ты сделал для меня. За то, что не отвернулся, вопреки ожиданиям Сахарова. За то, что искал его и нашёл. За то, что терпел моих родителей. За то, что всегда оказывался рядом в нужный момент. За то, что всегда помогал, хотя у тебя и не было на это времени…

Поводов для благодарности оказывается слишком много, притом что некоторые из них я вряд ли решусь озвучить. За то, что сумел разглядеть во мне то, чего я сама не видела. Если бы каждый из поводов можно было написать на отдельном листе, ими можно было бы полностью обклеить стены его квартиры вместо обоев.

Лекс прерывает:

— Не за что, конфетка. Я всегда найду для тебя время. Хотел бы, чтобы ты помнила об этом.

Нет, он всё-таки не зол.

— Я буду помнить, — тихо произношу я. — За эти две недели в моей копилке интересных воспоминаний прибавилось слишком много новых. Но самые приятные связаны с тобой. С той самой ночи, когда мы познакомились, и до сегодняшнего дня. Ты перевернул мой мир, Лекс.

Волков долго молчит, прежде чем произнести:

— Это ты перевернула мой мир. Знаешь, в ту ночь, когда мы познакомились, я приехал в клуб сразу же после очередного выезда на осмотр места происшествия с трупом. Опущу подробности, но дело оказалось не из приятных, и настроение у меня было настолько паршивое, что хотелось напиться.

Поняв, что мне каким-то чудом всё же удалось разговорить его, я молчу, крепко вцепившись пальцами в руль. Боюсь лишним движением или словом отвлечь его. Понимаю, что то, о чём Волков сейчас рассказывает, важно для него, и очень хочу это услышать.

— Я не был дежурным, но согласился подменить Даню. Они все были парами и уехали отдыхать, сняли домики на базе отдыха в Ливадии. Это было логично: если кому и оставаться в городе, то именно мне. Поэтому пить было не с кем. И весь мир казался бессмысленным и пустым. Всё виделось в чёрных и серых красках. Даже напиться толком не получилось. Безостановочное веселье и громкая музыка внезапно начали раздражать, ещё и телефон сел, как назло.

Лекс погрузился в воспоминания. Он говорит тихо и размеренно. Дворники скользят по лобовому стеклу, сбивая в стороны ручьи, но их место тут же занимают новые. А я внимательно слушаю.

— Милана, наверное, посчитала это оригинальным подкатом, но мне действительно нужен был телефон, чтобы вызвать такси и уехать домой. И тем не менее она указала мне на тебя. Сказала, что ты поможешь.

Продолжение я знаю и так. Не знаю лишь того, почему такси он вызвал лишь спустя два часа после нашего знакомства. Но сейчас не лучшее время задавать вопросы. Волков готов рассказать сам. Он устало усмехается и продолжает:

— Кажется, я воспринял её слова слишком буквально. Вокруг тебя было столько жизни и столько света, что единственное, чего мне тогда хотелось — просто сесть рядом и согреться. Мысли о том, что телефон сел, и мне не дозвонится дежурная часть, мгновенно вылетели из головы. Я даже не помню, о чём мы с тобой разговаривали тогда. Мне просто было хорошо, а уехать казалось глупым и неправильным. За те два часа я потом расплатился нагоняем от руковода и неделей дежурств, но посчитал, что это слишком малая плата за то, что я получил. Что было потом, ты знаешь — общение звонками и СМС, и неудавшиеся свидания очень чётко указали мне на то, что это неправильно и дальше так продолжаться не может.

Вздыхаю, вспоминая, что сама чувствовала в момент нашей первой встречи почти то же самое.

— Почему я, а не Милана? — почти шёпотом спрашиваю я, поняв, что на этом рассказ окончен.

Он отвечает так же тихо и с нежностью:

— Потому что ты необыкновенная.

После таких фраз за спиной вырастают крылья. Они появляются и у меня — щекочут между лопатками. Белые и большие. С такими кажется, что всё нипочём.

— Ты же говорил, что я чирикнутая, — напоминаю я с коротким смешком.

Лекс тоже усмехается:

— Одно никак не исключает другого.

Когда мы подъезжаем к Заре, вода на дорогах уже скопилась в лужи. Колёса "Гелендвагена" разбрызгивают их в стороны — хорошо, что время позднее и прохожих на тротуарах почти нет. После того, что Лекс рассказал мне, расставаться с ним не хочется. Совсем. Вот бы отменить все планы, сдать билеты, наплевать на Туринский проект и остаться с ним. Если бы только он попросил, я бы так и сделала. Но он не просит. Поэтому я робко спрашиваю:

— Ты будешь мне писать?

— Не буду.

Хмурюсь. Это не то, что мне хотелось бы услышать. Любой бы на его месте пообещал, даже если это было бы ложью.

— А ждать?

Волков всё же поворачивается ко мне:

— Чтобы ждать, нужна определённость, конфетка. Твоя работа займёт минимум несколько месяцев, максимум — несколько лет. А если ты вообще не захочешь возвращаться? Тогда обещания свяжут нас обоих. Я не уверен, что тебе тоже это нужно.

Зато он со мной честен.

Тогда почему так хочется расплакаться от мыслей, что вот сейчас всё — конец. Окончательный и бесповоротный. Крылья, что мгновение назад были за спиной, исчезают так же внезапно, как и появились. Между лопаток теперь остаются лишь болезненные следы, напоминающие о том, что крылья там когда-то были.

— Останься со мной хотя бы до завтра, — прошу я, наплевав на гордость.

Сжимающие руль пальцы белеют. Сворачиваю к своему дому, чтобы у Волкова не осталось возможности передумать. Он ведь сказал, что я необыкновенная. Он ведь согласен с тем, что нам хорошо вместе? Так почему бы не пожертвовать своими планами ради этого?

— Я не смогу, конфетка, — произносит он извиняющимся тоном. — У меня и правда есть ещё сегодня планы, отменить которые не получится.

Какие планы могут быть в такое время? Снова работа? Неужели он не заслужил отдых после всего, что сделал за последние дни? Но вряд ли Волков расскажет, если я спрошу. Останавливаю машину у своего дома и прошу снова:

— Лекс, пожалуйста. Останься со мной. В последний раз.

В полумраке салона мы встречаемся взглядами. В моих глазах мольба, и мне совсем за неё не стыдно. Лекс всё же сдаётся:

— Я побуду с тобой, пока не уснёшь.

Он уже говорил это. В ту, первую ночь, когда я боялась оставаться одна после обыска. Но в отличие от той ночи, в эту мы не тратим время на чай и разговоры на террасе. Вместо этого Лекс порывисто и жадно целует меня в тот же момент, как за нами закрывается входная дверь. Так, словно это не я только что просила его остаться, а он сам ждал этого момента не один день. Я стягиваю пиджак с его плеч, надеясь, что швырнула его на диван, а не на пол. Отвечаю на поцелуй с таким пылом, на который раньше бы никогда не решилась. От Волкова пахнет свежестью и дождём. И я глубоко дышу, стремясь запомнить этот аромат. Навсегда законсервировать в лёгких. Если это конец, то пусть всё закончится именно так.

Не помню, как мы добираемся до кровати. В этот момент платья на мне уже нет. Возможно, оно осталось где-то на ступеньках лестницы, но это не точно. На Лексе есть брюки, но лишь потому, что, обхватывая ногами его талию, мне было нелегко справиться с ремнём. Теперь дождь стучит по крыше и стёклам так сильно и громко, что стук сливается в один непрерывный гул, но наше учащённое дыхание его заглушает. И сердце бьётся как сумасшедшее. Но от осознания того, что всё это не повторится, каждое прикосновение ощущается острее и ярче.

Я тоже веду себя смелее. Любуюсь контурами его подтянутого тела в полумраке. Скольжу ладонями по коже беззастенчиво и с наслаждением — так, как не решилась бы раньше. Позволяю его пальцам касаться меня везде, где он захочет, и подставляю шею, ключицы, грудь, под его горячие губы. Сейчас мне чуждо стеснение, робость и стыд. Есть только я и Лекс. И этот момент. А больше в целом мире нет никого и ничего.

Чувствую себя пьяной. Сама развожу бёдра и за плечи тяну его на себя. Могу думать только о нависшем надо мной мужчине и его ласках. О его затуманенном взгляде. О требовательных прикосновениях, каждое из которых усиливает жар в груди. Остальные мысли покидают мой разум. Я отчаянно нуждаюсь в Лексе, и он это чувствует. Избавляя меня от белья, дышит сдавлено, рывками. Мы оба слишком торопимся, хотя следовало бы остановиться, замереть, растянуть удовольствие от последнего раза. Но каждая секунда промедления невыносима.

Обнимаю его, чувствуя, как напряжены мышцы на спине. Внутри разливается удовольствие, сладкое и мучительное.

— Лекс, — шепчу я, глядя ему в глаза.

В горле пересохло, и я облизываю губы. Признание готово сорваться с них прямо сейчас. Такое несвоевременное и совершенно ненужное. Как обещание, которое свяжет нас. А Волков дал понять, что он к подобному не готов. Он читает это в моих глазах и, не желая слышать, запечатывает мой рот своим языком, терзая поцелуем. Замирает на мгновение, а потом входит мучительно медленно.

Выгибаю спину с протяжным стоном в его губы. С каждым новым толчком, с каждым выдохом, растворяюсь в блаженстве, теряя себя. Хватаюсь за его плечи, словно Лекс — единственная опора, позволяющая мне существовать, а не рассеяться в невесомости.

Дыхание становится громче, движения — быстрее и жёстче. Наслаждение течёт по венам вместо крови, заставляя сходить с ума. Низ живота скручивает спазмом. К лицу приливает жар, а потом всё вокруг тонет, словно в тумане или густом сигаретном дыму. Я вижу лишь его лицо, исказившееся на миг, прикрытые веки и сжатые губы, блестящие капли испарины на лбу. Он входит сильнее, а я с протяжным стоном двигаюсь ему навстречу. Длинный и хрипловатый выдох Лекса совпадает с моим коротким вскриком, а наши тела содрогаются одновременно, тая в восхитительном ощущении эйфории.

«В самом центре огромного космоса мы две сахарные песчинки, растаявшие под языком»

Я закрываю глаза, рассеяно гладя пальцами его спину. Волков перекатывается на бок, прижимая меня к себе. Мышцы ослабли, и каждое движение кажется медленным и ленивым. Кожа стала влажной и горячей. Дыхание сбилось и звучит тяжело и хрипло. Лекс с нежностью целует меня в висок, осторожно убирает с лица спутанные пряди.

— Скажи хотя бы, что будешь по мне скучать, — прошу я шёпотом.

По телу разлилась такая приятная сонная истома, что я просто наслаждаюсь его объятиями. Волков тихо усмехается:

— Не стану.

Знаю, что он лжёт. То, что между нами слишком прекрасно, чтобы не оставить в памяти никакого следа. Поэтому я честно признаю́сь:

— А я буду.

— Почему? — спрашивает Лекс, но вместо ответа я молчу.

Дыхание почти пришло в норму и притвориться спящей получается легко. Если нам суждено расстаться, то лучше так. Без прощальных слов и моих слёз, которые непременно польются из глаз, если мы продолжим этот разговор. Несколько минут Волков гладит меня по волосам, а потом ещё раз целует. Легко, почти невесомо, чтобы не потревожить. Аккуратно высвобождает свою руку из-под моей головы и тихо выбирается из постели.

Шепчет чуть слышно:

— Сладких снов, Лера.

Бесшумно собирает вещи и одевается. Укрывает меня одеялом. Его шаги крадущиеся — приходится напрячь слух, чтобы поймать каждое движение. Вот он задёргивает шторы, вот в последний раз оглядывается, вот выходит из комнаты и шагает по коридору.

— Потому что, кажется, я люблю тебя, — признаю́сь я так тихо, что он точно этого не услышит.

Но Лекс останавливается на верхней ступеньке. Она поскрипывает с тех пор, как Сахаров в прошлом году уронил на неё коробку с новогодней ёлкой. Я тоже замираю и вспоминаю о том, что нужно дышать, лишь когда Волков всё же спускается на первый этаж.

А когда через пару минут щёлкает замок входной двери, знаменуя его уход, я засыпаю. Настолько быстро, насколько это возможно, чтобы не дать сознанию погрузиться в меланхолию и печаль.