Глава 33. Пионы на холме

Во сне снова оказываюсь в яме с землёй. Если бы я лежала, она засыпала бы меня полностью, но я стою, увязнув по пояс. Ногам холодно и тяжело так, что даже пальцем не пошевелить. Тяну руки к осыпающемуся краю, но до него не достать — слишком высоко. Теперь рядом нет никого, кто мог бы помочь. Все разошлись, а вокруг темно. Но беззвёздное небо светлеет на востоке, значит, скоро рассветёт. Я больше не зову на помощь, поняв тщетность этой затеи. Знаю, что это всего лишь сон, который всё равно когда-нибудь закончится. Всё когда-нибудь закончится.

Жизнь — это долгий выдох.

Лекс появляется неожиданно. Он не из того, другого сна, а обычный — в неизменной белой рубашке. Не боясь испачкаться, он опускается на колени у края ямы и протягивает руку, за которую я хватаюсь без лишних раздумий. Ничего не говоря и не объясняя, Волков с силой тянет меня наверх, помогая выбраться. Так же молча, он подходит к огромному земляному валу рядом и принимается скидывать в яму грунт. Белая рубашка в пятнах и руки теперь испачканы так же, как у меня. Слова кажутся лишними, ненужными. Я помогаю ему засыпать яму. Вскоре над ней образуется невысокий пологий холм и, утирая со лба пот, Волков садится прямо на землю.

Вокруг нет больше ничего: лишь я, Лекс и холм. И рассвет, что уже разгорелся за ним нежно-розовыми акварельными разводами. Я сажусь рядом с Волковым, тоже стираю испарину рукавом. Его дыхание глубокое и тяжёлое, как ночью. Моё — точно такое же. Вместе мы сидим бок о бок, соприкасаясь локтями, и я устало склоняю голову на его плечо.

Солнце всё выше и выше с каждым вздохом. А потом на холме поднимаются к рассветному небу зелёные ростки. Сначала совсем маленькие, они быстро набирают силу, тянутся вверх с поразительным упорством, выпускают глянцевые ярко-зелёные лепестки. Из стеблей берут начало нежные бело-розовые бутоны. Смотрю на них заворожённо и улыбаюсь. А когда бутоны распускают тонкие бархатистые лепестки, словно шелковые крылышки бабочек, я вытираю испачканными руками слёзы, текущие по щекам.

Каждый цветок кажется живым, играет в рассветных лучах тысячей оттенков от белого до розового. Ветер колышет их, наполняя воздух вокруг сладким пьянящим ароматом.

Под моей щекой тепло крепкого мужского плеча, и я только сейчас понимаю смысл этого сна. Эти цветы — не совсем цветы. Это нечто гораздо большее. Уверенность и защищённость. Сила и смелость. Решительность и твёрдость. И любовь. Всё это сумел дать мне Лекс.

Поэтому с утра я не чувствую ни меланхолии, ни печали, потому что всё вышеперечисленное их заменило. Спокойно умываюсь и завтракаю, отмечая, что ни сиропа, ни сахара мне внезапно больше не хочется. Да, сладкое — это про любовь, но её, оказывается, можно найти в другом. И та любовь, что я чувствую к Волкову, по эндорфинам равна тонне шоколада. Глюкометр, соглашаясь со мной, уверенно показывает верхнюю границу нормы.

Одеваюсь и закрываю чемодан. Застываю у букета с пионами. В отличие от тех, что были во сне, те, что остались в вазе на кухонном столе, окончательно завяли. Лишь один цветок застыл, гордо выпрямившись, но, когда я касаюсь его кончиками пальцев, он тоже, не выдержав, осыпает лепестки на столешницу. И всё же выбросить букет у меня рука не поднимается. Пусть домработница этим займётся, когда приедет. К моему возвращению букета на столе в любом случае уже не будет.

Чуть было не забываю папку с документами и возвращаюсь за ней, уже успев обуться. Вытаскиваю ручку чемодана, чтобы проще было везти его к такси. Оно уже ждёт, и сто́ит поторопиться. Но я медлю. Долго стою у входной двери, закрывая замок. Останавливаюсь у "Гелендвагена", с любовью касаясь блестящего крыла. Любуюсь на отражение моего дома в огромной луже во дворе. Бросаю взгляд туда, где целых две недели стояла тонированная тёмно-синяя "Тойота", а теперь пусто.

— Вам помочь, девушка? — Таксист выходит из машины, очевидно, устав ждать, пока я насмотрюсь на окрестности напоследок.

— Да, помогите, пожалуйста.

Передав ему чемодан, я устраиваюсь на заднем сиденье. Делаю ревизию собственных мыслей: не оставила ли я включённым что-нибудь из техники, точно ли закрыла входную дверь, не забыла ли что-то из вещей. Вроде бы нет. И когда машина отъезжает от дома, стараюсь не оглядываться, потому что сердце всё же колет ненужной тоской. Я буду скучать. Не только во Лексу. Но и по дому, по родителям, по друзьям и коллегам, по городу, к которому привыкла, по маяку, и по шоколадкам из Приморского кондитера. Здесь всё останется прежним, а вот я, наверняка, уже буду другой.

«Я тоже буду скучать. И ждать, пока ты вернёшься. Ты ведь вернёшься, я точно знаю», — обещает Владивосток шумом расплескиваемой шинами воды из огромных луж.

После дождя город кажется чистым и свежим. Вымытым. Безупречным. Но я люблю его любым. Как и Лекса. Со всей его противоречивости, с тараканами в голове, с желанием меня контролировать и улыбкой, от которой теплеет в сердце. Да, наши отношения закончились, хотя, как говорит Волков, «всё могло быть иначе».

Зато они вообще были и дали мне больше, чем я могла мечтать. Я искала Сахарова, а нашла любовь. Настоящую, большую как горы Сихотэ-Алиня, глубокую как Тихий океан, чистую как вода на Триозёрье. Я не знала, что она может быть такой.

Улицы за стёклами такси ускользают вдаль. И каждый попутный чёрный седан кажется мне тем самым чёрным "Крауном", а воображение рисует романтические картинки, в которых Лекс осознаёт, что я нужна ему, и не позволит уехать. Как в турецком сериале про любовь. Улыбаюсь глупости собственных мыслей и отворачиваюсь от окна.

Пусть теперь у Волкова всё сложится. Пусть он будет счастлив, а рядом с ним будет та, с кем ему тоже будет хорошо. Он заслужил это, я уверена. И если во мне и есть грусть, то она светлая и прекрасная, как те чувства, что я испытываю к нему. Я ведь продолжу любить его, несмотря на расставание. И буду любить столько, сколько мне само́й этого захочется. Возможно, я встречу кого-нибудь потом, в кого сумею влюбиться так же, но уверена, что никогда не снижу планку, и если кто-то и будет после, то он будет ещё лучше.

За городом таксист увеличивает скорость, и оставшееся время в пути я провожу, переписываясь с Миланой, переживающей из-за свадьбы. Она так и не решила, чью фамилию возьмёт и пообещала Марку дать окончательный ответ в ЗАГСе.

«Ну не сбежит же он, в конце концов, если я всё же решу остаться Авериной?», — в который раз спрашивает она, а я в который раз печатаю в ответ:

«Никуда он от тебя не сбежит, я уверена».

Голубоватые стёкла аэропорта сверкают в лучах утреннего солнца, когда я вхожу внутрь. Проверяю вес багажа. Прохожу регистрацию.

Теперь каждый блондин со спины кажется Волковым. И как назло, их вокруг полно. Смеюсь сама над собой, жмурюсь, прогоняя наваждение. Нужно подняться на второй этаж, там народу поменьше.

Один из полчища похожих на Лекса блондинов, едущий на эскалаторе в противоположную сторону, внезапно, оказывается, мне знаком. Я узнаю́ Лазарева не сразу. Его двухнедельный отпуск закончился. Сейчас адвокат не похож на того, кто защищал меня в день обыска: он загорел, вместо костюма футболка и светлые джинсы, волосы уложены не так аккуратно. Одной рукой он придерживает на плече дочь, другой держится за поручень[19]. Склонившись к шатенке, стоя́щей ко мне спиной, он смеётся и что-то увлечённо рассказывает. Это делает его настолько человечным, что я сама почему-то улыбаюсь. Когда-нибудь рядом со мной тоже будет мужчина, способный с такой же нежностью на меня смотреть.

Лазарев ловит мой взгляд, когда все мы оказываемся в центре эскалатора. Недоумение быстро сменяется узнаванием, и Денис улыбается в ответ. Наверное, Лекс расскажет ему о том, чем завершилось моё дело. Поведает о Прокопьеве и о нашедшемся Сахарове. Потом. А сейчас мы просто разъезжаемся в разные стороны, глядя друг другу вслед.

В ожидании объявления посадки я смотрю на взлетающие за окном самолёты, пью кофе. Звоню родителям, чтобы сообщить, что уже в аэропорту и получить в ответ пожелания счастливого пути и наставления позвонить сразу по прилёте. Скоро моя жизнь снова изменится. Я представляю себе забронированную Ирой маленькую квартирку. Уютную и светлую. Уверена, в ней мне будет комфортно. И я буду счастлива. Не так, как с Лексом, по-другому. Но счастье, оказывается, бывает разным.

Оно в достижении целей, в поддержке близких, в красоте природы вокруг, в стремлении к развитию или самосовершенствовании. Оно в состоянии внутреннего покоя и гармонии человека с самим собой. Оно в простых радостях вроде чашки горячего кофе, прогулки по парку или хорошей книги. В умении радоваться мелочам. Например, разглядывать небо в иллюминатор.

Когда мой рейс приглашают на посадку, иду к огромному Боингу решительно и смело. Улыбаюсь чопорной стюардессе и прохожу на своё место у окна, которое, как раз занимает пожилая женщина в ярко-красном берете, вызывая почему-то ассоциации с Шапокляк из Чебурашки.

— Извините, это место моё, — сообщаю я, недовольно хмурясь.

Можно было бы уступить, но я терпеть не могу летать в экономе, да ещё и в середине, с незнакомцами по обеим сторонам. Женщина поднимает на меня столь же недовольный взгляд и тараторит:

— Ничего не знаю, я уже села.

Она демонстративно устраивается поудобнее и достаёт из сумки… томик Есенина. От этого попутчица внезапно начинает нравиться мне ещё меньше, поэтому я вспоминаю о том, что с сегодняшнего утра, вообще-то, смелая и решительная. Строго произношу:

— У меня в билете написано «15F» — это место у окна.

— Какая вам разница вообще? — вскидывается Шапокляк. — Я уже села здесь, а вы сядьте там, где придётся и не задерживайте движение, вон уже за вами целая очередь!

Поднимаю бровь:

— Мне позвать стюардессу, чтобы она с этим разобралась?

Знаю, что правда на моей стороне, и не собираюсь омрачать полёт ненужной руганью. Но попутчица фыркает, потом картинно закатывает глаза и всё же капитулирует:

— Подавись своим местом!

При этом выбирается в проход она так медленно, словно каждое движение даётся ей с трудом. Видимо, чтобы я ощутила угрызения совести за то, что заставила её выходить, но я отчего-то не ощущаю и спокойно усаживаюсь в кресле у иллюминатора.

Зато с местами повезло — можно вытянуть вперёд ноги. Зато до Пекина всего два часа, и терпеть Шапокляк придётся не так уж долго. Зато завтра я уже буду в Италии.

Улыбаюсь оттого, что моя способность формулировать правильные зато ко мне вернулась. Но настроение соседки не столь благодушное. Усевшись рядом, она, якобы нечаянно, ставит мне на ногу свою сумку.

Отворачиваюсь к иллюминатору, решив не обращать на неё внимания. После того, что происходило последние две недели, мелкое вредительство Шапокляк кажется несущественным. Но отчего-то весь утренний запал уверенности и силы после этой короткой стычки из меня выветривается. Ненадолго его хватило.

На взлётной полосе ничего интересного не происходит, и я принимаюсь лениво наблюдать за пассажирами. Они расставляют ручную кладь на верхних полках, уточняют что-то у стюардесс, усаживаются в креслах поудобнее. Я ёрзаю, потому что принять удобное положение никак не удаётся — Шапокляк меня прокляла, не иначе.

Очередным наваждением становится возникший в коридоре мужчина, слишком сильно напоминающий Волкова. Та же причёска, осанка, рост. Приходится зажмуриться, чтобы заставить иллюзию исчезнуть. Но когда я снова открываю глаза, он не исчезает, а уверенно движется по проходу к моему, пятнадцатому ряду. В белой футболке, обтянувшей широкие плечи, и джинсах, с румянцем на щеках, немного запыхавшийся — он точно настоящий, а не выдуманный. Когда Лекс оказывается совсем близко, настолько, что мне начинает мерещиться, будто я ощущаю аромат его парфюма и сигарет, я застываю, совершенно не понимая происходящего.

У Волкова ведь работа, не позволяющая не то, что улететь со мной в Италию, но даже выходные у моря спокойно распланировать. Замираю недоверчиво, разглядывая его и раздумывая над тем, готова ли я бросить всё прямо сейчас, если он попросит. Но он просит не меня, и не о том. Лекс внезапно обращается к Шапокляк:

— Прошу прощения, но не могли бы вы уступить мне своё место?

Он говорит спокойно и уверенно. Лично я только за этот голос и улыбку готова уступить всё что угодно, но по ухмылочке соседки понимаю — эта не уступит. Более того, теперь она, исключительно назло, готова сражаться за своё место не на жизнь, а на смерть, как воины Древней Спарты.

— Не могла бы, — отвечает она с нескрываемым ехидством. — Судя по всему, ваше место «D», а оно у прохода, вот на нём и сидите.

Волков поднимает брови. Откуда ему знать, что перед его приходом мы точно так же бились за место «F»? Тем не менее, даже не зная способностей Шапокляк, я слишком хорошо знаю Лекса, поэтому ставлю на него.

— Как жаль, — вздыхает он, но в голубых глазах искрятся смешинки. — Просто у моей девушки боязнь высоты, и было бы лучше, если бы рядом с ней сидел я.

От этого «моя девушка» я таю, но делаю это молча, предпочитая не вмешиваться. Однако, если Волков решил найти в Шапокляк романтика, он просчитался. Это лишь пробудило в ней приступ злорадства, она даже ядовито хихикнула от такого поворота:

— Вот и покупал бы билет рядом со своей девушкой, кто ж тебе не даёт?

— Она, представьте себе, решила улететь без меня, — признаётся Лекс и наконец-то смотрит на меня, потому что дальнейшие объяснения именно мне и предназначены: — К счастью, её ещё не успели снять с оперативного учёта, поэтому я сразу же об этом узнал. А потом потребовался час на то, чтобы выбить у управления разрешение на перелёт. Столько связей я ещё ни разу не задействовал. Но за этот час место «Е» уже было выкуплено.

Пытаюсь уложить сказанное в голове. Выходит, что Лекс купил билет по тому же маршруту через час после меня. При том что следователям, кажется, вообще в Европу летать запрещено. И отпуск он, кажется, не планировал. Это впечатляет. Меня. Но не Шапокляк:

— Что поделать, — невинно вздыхает она. — Не судьба.

Лекс улыбается. У него не улыбка, а какое-то оружие массового поражения.

— Ладно, — внезапно сдаётся он и тут же доверительно сообщает: — Но имейте в виду, что от аэрофобии у неё начинаются приступы, чаще всего заканчивающиеся тошнотой, так что я бы на вашем месте накинул бы на себя что-нибудь… такое, что не жалко.

Ну ещё бы. Лекс всегда добивается своего, даже если для этого нужно опозорить меня на весь самолёт. Но злиться на него не получается, сдержать смех — тоже. Поэтому я сотрясаюсь от беззвучного хохота, рискующего испортить ему всю игру. Но Волков не отчаивается, а, понизив голос, добавляет с самым серьёзным видом:

— Вот видите, кажется, уже начинается.

Шапокляк пулей вскакивает со своего места и вылетает в проход. После той медлительности, которую она демонстрировала мне, я не ожидала от неё такой прыти. Лекс тут же занимает место рядом со мной, пока она не осознала его обман и не передумала.

Его ладонь тут же находит мою и переплетает пальцы.

— Ну привет, конфетка.

За приветствием следует поцелуй — долгий и пьянящий. Такой не хочется останавливать — пусть он длится до самого приземления. Но его неожиданное появление вызвало слишком много вопросов, и я всё же отстраняюсь первой, чтобы спросить:

— Как ты здесь оказался, Лекс? Что вообще происходит? А работа твоя как же?

— А я со вчерашнего вечера не работаю в следственном комитете, — огорошивает он, делая ситуацию ещё более непонятной. Потом всё же сжалившись надо мной, объясняет: — Две недели назад, в ту пятницу, когда наше свидание не состоялось, я уехал, чтобы до окончания рабочего дня написать заявление на увольнение.

Вот почему он дежурил именно две недели — до увольнения. После этих слов моё удивление достигает апогея — всё, удивляться сильнее я сегодня уже не смогу.

— Почему?

— После той ночи и первого неудавшегося похода в кино я постоянно думал об этом. О том, что не хочу, чтобы наши отношения с тобой развивались по тому же печальному сценарию, что был до тебя. А поговорив с твоим бывшим, понял, что, если оставить всё так, как есть, я, в конце концов, разочарую тебя и потеряю.

— Тебе ведь нравилось работать, — с сомнением произношу я, бессознательно обводя костяшки его пальцев. — Я же видела, как ты этим горел.

Лекс усмехается, а его выдох щекочет волос на моём виске.

— Может, и горел, только непосредственно расследованием дел. А от бюрократии, завала работы, бессонных ночей и полного отсутствия свободного времени у меня сводило зубы. Вот это последнее оказалось важней всего — я вдруг понял, что мне теперь просто катастрофически нужно свободное время.

Стюардессы зря стараются, рассказывая инструктаж по безопасности. Мы склонились друг к другу и шепчемся, словно заговорщики. Пристёгиваюсь и спрашиваю, стараясь не выдать волнения:

— Что теперь планируешь делать? Надолго летишь со мной? Тебе же, наверное, виза нужна…

Лекс смеётся. Негромко, чтобы не привлекать лишнего внимания:

— Виза у меня есть, я в любом случае рассчитывал полететь куда-нибудь вскоре после увольнения. Но, вообще-то, это ты летишь со мной.

— Не поняла, — хмурюсь, пытаясь угадать правила этой новой игры с притворным негодованием добавляю: — Я лечу в Италию работать, но раз уж ты летишь со мной, я, так уж и быть, выделю тебе диван в моей съёмной квартире.

— Так и знал, что ты не смотрела документы, которые вчера вручил тебе отец, — со столь же притворным сожалением вздыхает он, но не может удержать серьёзное выражение лица слишком долго и с улыбкой сетует: — Какая же ты невнимательная, конфетка.

Документы в сумке на верхней полке и, не веря в происходящее, я пытаюсь встать, чтобы проверить сказанное, но Лекс усаживает меня на место до того, как стюардесса сделает замечание:

— Не утруждайся. Новый сотрудник Альянса, который летит в Турин заключать договор, сидит рядом с тобой.

— Это отец решил, — легко догадываюсь я. Добавляю задумчиво: — Как всегда, решил за меня. Ему ведь нужен был тигр…

Лекс заканчивает фразу за меня:

— Которому сунь палец — откусит руку. Да, это я. Р-р-р-р-р!

Его ребячество не даёт относиться к ситуации серьёзно. Вот, значит, о чём они вчера в кабинете так мило беседовали.

«Добро пожаловать на борт…» — раздаётся по громкой связи голос командира экипажа, но я снова не слушаю. Интересуюсь растерянно:

— А кто тогда я?

— Ты всё ещё замдиректора, которая летит в Турин контролировать нового сотрудника, ну, или, скажем в отпуск. Но ты не переживай, конфетка, я выделю тебе диван в моей съёмной квартире.

Как же всё перевернулось. Не то, чтобы я переживала из-за дивана. Есть у меня подозрение, что по прибытии в Турин спать нам будет некогда. Меня беспокоит другое:

— Почему ты не сказал вчера?

Самолёт начинает движение по взлётной полосе, и я сильнее сжимаю руку Лекса. У меня нет аэрофобии, но высоту я не люблю и немного опасаюсь. Улететь от проблем нельзя. Особенно когда главная проблема летит со мной и успокаивающе гладит больши́м пальцем тыльную сторону моей ладони.

— Во-первых, конфетка, мне запретил Игорь Сергеевич, а он теперь, представь тебе, руководитель организации, в которой я с сегодняшнего дня трудоустроен. Он до последнего боялся, что, узнав о том, что я лечу с тобой, ты передумаешь. А во-вторых, вот это твоё «последний раз»… — он мечтательно закатывает глаза. — Думаю, я не против устроить ещё последний раз. Возможно, даже не один.

Улыбаюсь, понимая, что я тоже не против. Главное — удержаться и не перейти к исполнению его плана прямо сейчас. Отвлекаюсь, поражённая внезапной догадкой:

— Но с отцом ты говорил вечером, а билет купил через час после меня, едва успев уладить вопросы с управлением…

— Ты правильно догадалась. Я принял решение лететь с тобой в ту же минуту, как узнал, что ты купила билеты. Вчера, до того, как Игорь Сергеевич сделал мне своё щедрое предложение, я успел продать "Краун". Но твой отец до сих пор считает, что это я помог ему, а не он мне, не стоит его разубеждать.

Не отпуская тёплой руки Волкова, смотрю в окно. Там дороги и дома становятся меньше и меньше, с каждой секундой, превращаясь в совсем игрушечные. Это я не думала о деньгах, покупая билеты по цене, в три раза превышающей обычную, а Лекс, возможно, думал иначе. "Краун" жалко, с ним связано столько воспоминаний. Теоретически я понимаю, что помимо оплаты перелёта Волкову ещё и необходимо было отложить деньги на ипотеку и какие-нибудь другие траты. Интересно, сколько раз за это время он подумал о несопоставимости нашего финансового положения? Действительно ли оно того стоило?

— Почему? — тихо спрашиваю я.

Он шёпотом отвечает:

— Потому что я тоже, кажется, тебя люблю.

Картинка в иллюминаторе перестаёт казаться интересной. А новый поцелуй, сопровождаемый ворчанием Шапокляк про «непотребство», оказывается куда длиннее всех предыдущих.