Глава 25

Адель

Я открываю глаза, некоторое время не понимая, где нахожусь. Во всём теле такая слабость, что не получается пошевелить и пальцем. С нос ударяет сильный запах медикаментов, и я с трудом сглатываю. В горле сухо, скребёт невыносимо. Я что, в больнице? Я заболела? Обвожу взглядом палату, стены которой обшиты светло-бежевым пластиком, чуть поворачиваю голову, чтобы увеличить угол обзора, и морщусь от боли. Всё тело ломит, словно меня через мясорубку пропустили, а затем слепили заново.

Натыкаюсь взглядом на чёрный силуэт в углу, и моё лицо вытягивается от изумления. В кресле сидит Марк. Марк Градский! И он не просто сидит — он, кажется, спит. Вытянув ноги, откинувшись на мягкую спинку и устроив руки на подлокотниках.

Только в этот момент в голове, словно разорванные отрывки, всплывают картинки произошедшего. Я вижу Марка в кафе. Я стою перед ним, леденея от ужаса из-за того, что он узнал про мой обман. Я пытаюсь сбежать, а затем появляется машина…

Дыхание моментально сбивается, превозмогая боль, я испуганно хватаюсь за живот и не чувствую под ладонями привычного упругого полушария.

Нет! Нет! Только не это! Я не могла потерять своего малыша!

Не веря собственным ощущениям, я приподнимаю голову, опуская взгляд туда, где находятся руки. О господи… Паника накрывает, заставляя забыть о физической боли, а в груди тяжелеет настолько, что не вдохнуть. С горла срывается надрывный хриплый стон, а глаза моментально увлажняются. Приподнимаюсь, насколько хватает сил, и даже не замечаю, как Марк оказывается рядом. Он ловит мои руки, которыми я пытаюсь сдернуть систему, и успокаивает:

— Ада, тише. Тебе нельзя вставать…

У меня нет сил сопротивляться. Я беспомощно поднимаю на него глаза:

— Что с моим мальчиком? Где он?

— Он пока ещё недостаточно окреп, чтобы быть с тобой рядом. Нужно немного подождать.

Несколько долгих секунд смотрю на Марка, пытаясь осмыслить услышанное, но получается плохо. Недостаточно окреп? Значит, мой сынок жив. От этой мысли паника немного отпускает. Я медленно опускаюсь на подушку, прикрывая глаза.

— Где он сейчас?

— В отделении недоношенных. И ему оказывают всю необходимую помощь двадцать четыре на семь. Тебе не о чем волноваться, наш сын крепкий малыш, и довольно быстро адаптируется.

Марк говорит так, будто с момента аварии прошёл не один день. Осматриваю его более внимательно: усталый взгляд, тёмные круги под глазами, помятая рубашка, и щетина на лице.

— Как долго я здесь?

— Сегодня третьи сутки.

— Что произошло?

Марк вздыхает, выдерживая паузу. В тёмной глубине его глаз всплывает столько эмоций, что мне становится не по себе. Словно ему было тяжело вспоминать о том, что происходило, пока я была без сознания. Пальцы Марка крепче сжимают кисти моих рук, прежде чем он, наконец, отвечает:

— Тебе было гораздо тяжелее, чем нашему сыну. Врачам пришлось сделать кесарево-сечение, а затем и полостную операцию, чтобы спасти тебе жизнь.

Боже…

Меня передёргивает. Я не готова к подробностям, поэтому перевожу тему:

— Я хочу пить.

Марк медленно, словно через силу, отпускает меня и шагает к двери.

— Не знаю, что тебе сейчас можно… Я позову врача.

Пока остаюсь одна, ещё раз осматриваюсь. Я лежу в хорошей одноместной палате — не иначе как Марк и здесь сумел похлопотать. Неужели теперь он не оставит меня в покое? Я не хочу этого! Одна встреча с этим человеком привела к катастрофическим последствиям. Как он не понимает?

— Когда ты уезжаешь? — спрашиваю холодно, прежде чем Марк выходит.

Он застывает, напрягаясь всем телом.

— Пока даже не думал об этом, — произносит негромко.

— Ты наверняка задержался здесь дольше, чем планировал.

— Это сейчас неважно, — он оборачивается и смотрит на меня прямым серьёзным взглядом. — Я не планирую уезжать, Адель.

Сердце ухает вниз, набирая ритм от непонятного волнения.

— А что на это скажет твоя жена, Марк? Или тебя по-прежнему не волнует мнение женщин, которых ты пускаешь в свою жизнь?

Он задумчиво хмурится, некоторое время не произнося ни слова. Тишина, что висит между нами, буквально стреляет искрами напряжения.

— Я уже два месяца в разводе, Ада. Но ты права. Её мнение меня уже давно не интересует.

Я замираю, ничего не отвечая. В груди пульсирует, пока я пытаюсь осмыслить слова Марка, а он разворачивается и уходит из палаты. Развёлся. Почему? Меня не должны волновать причины, но воображение против воли рисует мне загадочную девушку, ради которой Марк решил изменить свою жизнь и бросить жену. Я почему-то уверена, что инициатива развода принадлежала не Алисе Градской. Марк встретил другую девушку, которая по его мнению достойна быть для него на первом месте. Лёгкие наполняются горечью, едва я делаю вдох, но я не даю волю эмоциям. Мне уже всё равно. Этот мужчина остался в прошлом, куда я не хочу возвращаться. Сейчас для меня главное — мой сын, который родился раньше срока из-за того, что его мама не смотрела по сторонам и подвергла его опасности.

Прикрываю глаза, которые начинает нещадно пощипывать. Я не должна плакать и думать о плохом. Мне необходимо сейчас же попасть к своему малышу и увидеть его собственными глазами. Убедиться, что он действительно в порядке и его жизни ничего не угрожает.

Я снова пытаюсь приподняться, но ничего не выходит. Со стоном падаю на подушки, и рефлекторно хватаюсь за изнывающий живот. Ощущение такое, будто мне все внутренности выпотрошили. Больно, да ещё и мутит вдобавок.

Дверь в палату открывается, и я вздрагиваю, осторожно повернув голову. Вижу молодого мужчину в белом халате. Его внимательный взгляд скользит по мне, а на губах появляется вежливая улыбка. Марка рядом нет. Надеюсь, он ушёл насовсем!

— Добрый день. — раздаётся низкий голос врача. — Как ваше самочувствие?

Он подходит ближе, что-то щёлкает на аппаратуре, затем замеряет мне температуру и чуть хмурится.

— Слабость, головокружение, тошнота?

— Да, — сглатываю. — Всё вместе. Я хочу пить.

— Потерпите немного. Сейчас поставим систему, после которой вам станет легче. Тогда сможете попить, — объясняет мужчина.

— Я могу навестить своего малыша?

— Боюсь, сейчас это невозможно. Вам необходим строгий постельный режим.

— С ним всё в порядке?

— Мальчик у вас крепкий. Немного не добрал до нужного веса новорожденных, но это дело поправимое. Скоро возьмёте его на руки, — сообщает он с ободряющей улыбкой, а затем тянется к тонкому одеялу, которым я укрыта, и предупреждает: — Я должен осмотреть швы.

Я смущённо отвожу взгляд на потолок. Раньше мне никогда не делали операций, а за одни сутки провели целых две. Сколько времени мне теперь восстанавливаться?

— Когда я могу встать? — спрашиваю, едва врач заканчивает с осмотром.

— Только когда я разрешу. Сейчас вам ни в коем случае нельзя напрягаться. Даже незначительные сокращения живота нежелательны. Отдыхайте, набирайтесь сил. Послеоперационные периоды не самое приятное время, но без этого никуда. Сейчас поставим капельницу, и если всё будет хорошо, медсестра даст вам попить. А уже после можем снова пустить в палату вашего мужа…

Растерянно хлопаю глазами, глядя на врача. Это о Марке? Он сам так представился, или же персонал неверные выводы сделал?

— Нет, не нужно… — произношу тихо, отводя взгляд. — Я хочу отдохнуть. Да и ему не помешает. Скажите, ему, пожалуйста, что ко мне пока нельзя…

На лице мужчины мелькает тень удивления, он молчит некоторое время, но медленно кивает:

— Конечно, отдыхайте.

Когда доктор уходит, я ещё некоторое время напряжённо смотрю на дверь. Каждую секунду мне кажется, что она вот-вот откроется и в палату войдёт Марк. У меня нет никакой уверенности, что моя просьба имеет здесь хоть какой-то противовес влиянию Марка, но в момент, когда дверь вновь открывается, вместо Градского я вижу медсестру с лекарствами.

Лекарств мне дают много: и антибиотики, и жаропонижающие, и обезболивающие. Не говоря уже о препаратах, помогающих восстановить кровь. Как мне объяснили, кесарево-сечение было вынужденной мерой из-за внутреннего кровоизлияния, угрожающего нашей с малышом жизни. Теперь нужно восстанавливаться не только мне, но и моим внутренним органам, которые я повредила при падении на спину.

Я послушно принимала все уколы и капельницы, питалась невкусными недосоленными бульонами лишь бы побыстрее встать на ноги. Спустя два дня мне наконец-то разрешили подниматься с постели, но только для того, чтобы посещать уборную. Марк больше не приходил, и его отсутствие я воспринимала с щемящей болью в груди. Пусть я сама не хотела его видеть и дала ему это понять, но на душе всё равно было паршиво. Мне несколько раз в день звонил Ник, хоть как-то скрашивая мою больничную жизнь. В отделение его не пускали, а выходить из палаты я ещё не могла. Из его слов я выяснила, что водитель, под колеса которого я выскочила, тоже приезжал в больницу и предлагал полностью оплатить моё лечение, но Марк отказался, взяв все расходы на себя. А когда первый спросил, будут ли к нему претензии с потерпевшей стороны, Градский ответил, что решать это не ему, а мне.

— Нет, Ник. Претензий не будет, успокой его, пожалуйста.

— Ладно. Ты сама как?

— Лучше.

— С Марком своим видишься?

— Нет. Он больше не приходит. И он не мой!

— Странно. Он вроде постоянно в больнице трётся, — задумчиво тянет Никита, игнорируя мои последние слова. — Расскажешь, что между вами произошло? Ты ведь от него сбежала в наш город, да?

— Может быть позже, Ник.

— Окей, — тут же соглашается друг. — Я напомню, когда тебя выпишут.

В палату заходит медсестра с чистым полотенцем и сорочкой, и я сворачиваю разговор:

— Ладно, мне пора в душ. Пока.

— До связи, — прощается Ник.

Я ощущаю себя абсолютно беспомощной, потому что даже мыть голову мне приходится с помощью медперсонала. Первым делом я спрашиваю у девушки про сыночка. Она улыбается и достаёт телефон. Что-то ищет в нём, а потом протягивает мне.

— Вот, посмотрите. Я сняла видео, правда недолгое. Папочка ваш меня заметил и устроил допрос с пристрастием. Пришлось объяснять, что я для вас его сделала…

Я напряжённо приподнимаю голову, которую мне обильно поливают из лейки.

— Он сейчас там?

— Да. Каждый день приходит. Сначала Александра Андреевича пытает о вашем самочувствии, потом переключается на Марину Даниловну. А вы не в курсе?

Ничего не отвечаю. Александр Андреевич — мой лечащий врач, а Марина Даниловна, насколько я понимаю, заведующая реанимацией недоношенных, и она лично контролирует состояние моего малыша.

Сердце яростно отбивает ритм, и я сжимаю кулаки. Значит, пока я в заложниках кровати и четырёх стен, Марк постоянно находится рядом с моим ребёнком. Имеет возможность видеть его каждый день.

Стараясь не показывать, насколько меня задевает эта информация, я включаю коротенькое видео, и забываю обо всём. Видео снято через стекло, на котором мешается отражение ламп, и снято издалека, но сердце всё равно замирает при виде маленькой крохи с чёрными волосиками на макушке. Он спит. Сердце замирает, когда я вижу на маленькой ручке и ножке прикреплённые трубки, а ещё целых две на груди.

— Он уже дышит самостоятельно, — похвалила медсестра. — Два дня назад убрали аппарат.

— Это же хорошо? — уточняю с комом в горле.

— Конечно! Всё у вас будет хорошо. С таким-то папочкой!

Я снова ничего не отвечаю. Видео замирает, а мне на голову опускается полотенце.

— Ладно, давайте осторожно перемещаться в кровать, — произносит медсестра, помогая мне подняться.

— Вы не могли бы позвать… — запинаюсь, но через силу произношу, — папочку сюда?

— Эм… — сестра немного теряется. Да, учитывая, что в современном мире существуют сотовые телефоны, просьба весьма странная. — Хорошо.

— Спасибо.