Глава 27

Марк

— Есть ли у нас шанс начать всё сначала? — я задаю тот самый вопрос, что терзает меня уже несколько последних дней.

Вижу, как бледнеет и без того белое лицо Адель и понимаю, что не вовремя начал этот разговор. Сейчас ей явно не до меня, её волнует только сын, а я — лишь проблема, которая внезапно нарисовалась в её тихом и спокойном настоящем.

Адель молодец. Она продолжила жить своей жизнью, оставив всё плохое позади. А я эгоистично хочу верить, что ей было плохо без меня. Настолько же плохо, как было мне все эти ушедшие полгода.

— А есть ли что начинать сначала, Марк? — спрашивает она с горькой ухмылкой на губах, толкая своим вопросом на самое дно.

Наша связь была неправильной с самого начала, и если раньше мне было на это плевать, то сейчас я в полной мере ощущаю всё то, что чувствовала Адель, когда узнала правду. Я не ценил искренность её чувств, считал их лишним звеном в тех отношениях, которые выстроил между нами. Я им не верил, игнорировал звоночки собственного сердца и слишком поздно понял, что эта девушка действительно мне нужна. Осознал это, лишь когда Адель сбежала. Как оказалось, мне нужна была жёсткая встряска, которую по итогу я не вывез. Едва лишь узнал об аборте, сломался окончательно. Закрылся в жёсткий панцирь и ненавидел ту, которая сделала всё, чтобы дать нашему сыну спокойную жизнь. Это я уже осмыслил позже, когда горячая голова немного остыла, и я смог обдумать её поступки и причины их породившие. Что я ей предлагал? Ничего, кроме неопределённости. Всё потому, что сам не мог определиться, чего действительно хочу. Адель сильная, справилась. Обвела меня вокруг пальца и начала новую жизнь. Сайт свой организовала, принимает заявки на перевод, работает. Вложила деньги Алисы в недвижимость, озаботившись о будущем себя и ребёнка.

Сейчас её вопрос звучит как никогда правильно. Начинать сначала то, что было между нами раньше — это не то, что я в действительности желаю. Я хочу нормальных отношений и нормальную семью. С той женщиной, для которой мой ребёнок гораздо важнее меня самого. Но как возродить те чувства, что я упорно топтал ногами и пренебрегал ими, не имею понятия.

— У нас есть сын, Ада, — привожу единственный аргумент, что сейчас имею, но он её не трогает.

По холоду в её глазах это вижу, по упрямо сжатым губам. Я ней не нужен, как и нашему сыну — вот что она думает. Это бьёт сильнее стального жгута. По самому больному. Но я жду ответа. Любого. Лишь бы не молчала.

Наконец, Адель делает глубокий вдох.

— Ради сына мы можем наладить нормальное общение. Этого будет достаточно.

Во мне моментально вспыхивает протест, который я тут же гашу. Пусть так. Главное со временем это изменить. Я готов попытаться, несмотря на то, что мне самому чертовски сложно принять её поступок. Я ведь сам хотел, чтобы женщина любила моих детей гораздо больше, чем меня. Теперь осталось только получить и расписаться, засунув свою гордость в задницу.

Наш разговор прерывает вошедшая в палату медсестра.

— А вот и пропажа вернулась, — журит она Адель немного взволнованно. — Слава богу, Александр Андреевич не заметил, а то бы влетело мне по первое число, — поворачивается ко мне. — У нас время процедур, Марк Константинович. Вернее это время пришло ещё десять минут назад, но кое-кто сбежал из палаты.

Адель смущается, понимая, что нас всё-таки поймали за нарушением, а я в сотый раз мысленно проклинаю их дурацкие правила.

— Не волнуйтесь, если потребуется, я объясню ситуацию Александру Андреевичу, — говорю медсестре, улыбаясь одними губами, и прощаюсь с Адель: — Отдыхай, Ада.

***

Ровно через два дня Адель и малыша переводят в совместную палату. Она ещё слаба, но изо всех сил старается этого не показывать. Лишь бы ей позволяли находиться рядом с нашим сыном. Из-за состояния здоровья и всего, что ей пришлось пережить за последнюю неделю, У Адель не было молока. Она сильно переживала по этому поводу, ведь её материнство началось совсем не так, как она бы того хотела. Роды раньше срока, причём в бессознательном состоянии, с риском жизни для них обоих, невозможность взять своего сына на руки сразу после его рождения, операция, лечение. Но сейчас Ада не упускает возможности прижать малыша к груди, мило воркуя при этом. В который раз захожу к ним в палату и застаю Адель именно за этим занятием.

Мне боязно за неё. Хоть она и берёт Димку на руки когда находится в постели, я боюсь, что ей тяжело, что это может повредить её швы и отсрочить заживление.

Адель замечает меня не сразу. Она так поглощена беседой с сыном, что вскидывает голову, только когда я вплотную подхожу к кровати.

Димка заснул под приятный голос своей мамочки, а меня умиляет эта картина, теплом разливаясь в груди. Я стараюсь не думать, что мог никогда не увидеть эту картину. Судьба распорядилась иначе, и я безумно ей благодарен за это.

— Привет, — произносит она немного смущённым шёпотом. — Я сейчас переложу его в люльку…

— Лежи, Ада, — останавливаю её, протягивая руки. — Давай я помогу.

Адель закусывает губу, будто возразить хочет, но позволяет мне забрать из своих рук маленький сопящий кулёчек. От сына веет приятным теплом, от которого в груди заходится сердце, а ещё ароматом детской смеси и мамочки. Это лучший запах на свете. Наверное, так пахнет счастье. Вдыхая его, я снова чувствую себя живым. Укладываю малыша в люльку далеко не сразу. Мне сложно разорвать наш телесный контакт, даже глаз от него отвести не могу довольно долго. Он — лучшее, что я когда-либо видел.

Спустя ещё неделю, глазки Димки начинают светлеть. Я снова держу сына на руках, и внимательно наблюдаю за его блуждающим взглядом.

— У него будут такие же синие глазки, как у тебя, Ада, — произношу свои мысли вслух.

Адель уже гораздо лучше, она спокойно перемещается по палате и в данный момент готовит нашему сыну очередной перекус.

— Почему ты так решил?

— Глаза посветлели, значит будут синими, как твои. Если бы были карие, как у меня, они бы стали ещё темнее, чем были.

— Ты слишком рано заговорил об этом, — улыбается Ада.

— Я прав. Вот увидишь, — говорю непреклонно.

В ответ летит скептический смешок, который мне моментально хочется заглушить тем самым способом, который прежде действовал безотказно. Но, увы, нужно вести себя прилично. Наши мелкие споры— это особый вид кайфа, который всегда хочется подпитывать. В последнее время я замечаю, что наше с Адель общение становится всё легче, а это значит, я на правильном пути. Нужно только время.

— У меня всё готово, возвращай Димочку.

Нехотя отдаю сына мамочке и смотрю на время. Жаль, но работу, хоть и удалённую, никто не отменял. Мне нужно идти. Ещё пару минут наблюдаю за кормлением, а потом прощаюсь до завтра.

Проблем на работе скопилась масса. Вопросов, требующих моего присутствия — ещё больше, но я не спешу возвращаться в компанию. Работаю удалённо с филиала, что был в этом городе. Ада и сын сейчас гораздо важнее. Я стараюсь проводить с ними всё своё свободное время, но бывают и особенно загруженные дни. Особенно в конце недели. Я долго торчу на скайпе, провожу несколько совещаний, и только к вечеру посещаю перинатальный центр.

Ады в палате нет. За сыном наблюдает дежурная медсестра. Так обычно бывает, когда Ада уходит на процедуры, но даже последние должны были закончиться ещё два часа назад. В груди моментально бахает тревога.

— Добрый вечер, а где Адель? — спрашиваю у сотрудницы больницы.

— К ней пришёл посетитель, она скоро вернётся, — любезно отвечает та, а я невольно хмурюсь.

Кивнув, выхожу из палаты и спускаюсь на первый этаж, где для посещения пациентов выделена отдельная зона. Первая неприятность, на которую я натыкаюсь, это медная шевелюра долговязого парня. Я моментально узнаю в ней того, кто был с Адой в кафе. Тот самый друг, что смотрит на мою Адель, будто особые права на неё имеет. Вторая неприятность настигает внезапно, и бьёт прямиком в солнечное сплетение. Её искренняя улыбка и беззаботный доверчивый взгляд, обращенные к этому засранцу, буквально обескураживают. Раньше она так же смотрела на меня, а сейчас… Ада выглядит в моём присутствии совершенно иначе — более сдержанно и напряжённо. Это неприятное открытие бьёт по мозгам до красных пятен перед глазами.

Какого чёрта происходит?

В голову стремительным порывом врывается осознание того, что я готов сию же минуту вмешаться в их милый разговор и утащить за шкирку этого парнишку из больницы. Отправить на другой конец света и благополучно там забыть. Я не хочу видеть рядом с Адель ни одного мужчину. Но я не двигаюсь с места. Сжимаю кулаки до хруста костей и подавляю внезапный порыв ревности, приказывая себе не дурить.

Давненько я не испытывал чувство ревности, причем настолько необузданного, что у меня скулы сводит. Не ожидал подобного от самого себя, и сейчас застигнут врасплох. Втягиваю носом воздух и отворачиваюсь. Нельзя мне сейчас к ним соваться, только хуже будет. Подхожу к кофе-аппарату и наливаю себе двойной эспрессо. Пока тонкая струйка наполняет стаканчик, краем глаза замечаю, что Ада прощается с рыжей шевелюрой, приобнимая его за плечи, и, как только тот уходит, направляется в сторону лифта. То есть мимо меня.

Достаю из окошка напиток и поворачиваюсь как раз вовремя. Адель меня замечает и останавливается, удивлённо вспорхнув ресницами.

— Привет, — говорит с полуулыбкой на губах. — Я думала, ты сегодня не придёшь.

В этот момент мне кажется, что она рада меня видеть, а, может, ещё не отошла после действительно приятной ей компании. Едва не раздавливаю ладонью картонный стаканчик, но вполне спокойным тоном отвечаю:

— Было много работы. Идём? — подхожу к ней ближе.

— Да, — кивает немного рассеянно.

Мы проходим мимо вахты и молча поднимаемся на лифте. Я буквально пылаю изнутри, вспоминая её улыбку, обращённую к другому мужику, и потому молчу, боясь наговорить того, о чём буду жалеть. Надо же, месяц назад я даже вспоминать об Адель не желал, а теперь бешусь, как ревнивый Отелло. Как круто и стремительно меняется действительность.

— У тебя что-то случилось? — спрашивает спустя время Адель, и я только сейчас понимаю, что с момента, как мы вошли в палату, не проронил ни слова.

— С чего ты взяла? — уточняю, сверля взглядом уже остывший кофе.

— Ты молчалив, когда не в духе.

Улыбаюсь одним уголком губ. Замечала, оказывается.

— Помнишь, когда ты лежала на сохранении, я навещал тебя перед выпиской? В последний раз? Я тогда хотел сказать тебе, что решил развестись, но так и не смог найти подходящий момент. Решил, что ещё успею, а потом ты исчезла, — зачем-то вспоминаю. — Адель, скажи, если бы в тот день мы поговорили об этом, спокойно, без шипов и упрёков, ты бы всё равно сбежала?

Она удивлённо хлопает глазами.

— Ты говорил, что развёлся из-за того, что твоя жена купила мой аборт.

— Нет, я решил развестись, когда ты попала в больницу.

Между нами повисает тишина — Адель не торопится с ответом, задумчиво глядя на спящего Димку.

— Почему ты спрашиваешь об этом сейчас? — спрашивает наконец.

Просто хочу знать насколько зыбка почва, на которой я пытаюсь что-то построить, и быть готовым к любым поворотам событий. Но в слух говорю иначе:

— Чтобы лучше тебя понять.

— Не знаю, Марк. Давай не будем возвращаться к теме прошлого. Мне не очень приятно.

Внутри всё холодеет.

— У нас было много моментов, которые, напротив, вспоминать приятно, — возражаю негромко.

Её щеки вспыхивают, а глаза избегают взглядов на меня. Потому что это правда. Адель светилась изнутри во время каждой нашей встречи, и я всё больше подсаживался на этот свет. Хотел видеть и ощущать его с каждым разом всё больше и больше. Ещё тогда наши отношения зашли гораздо дальше, чем просто секс. Но я, наивный дурак, считал, что смогу соскочить с них в любой момент.

Не смог бы. И спустя полгода без Адель я особенно сильно ощущаю это.

— Я уже и не помню, — бурчит она, глядя в окно, но я ей не верю.

Да и напомнить мне будет совсем не сложно…

Когда ухожу из больницы, так и не затронув тему Никиты, я чувствую себя не в своей тарелке. Неуверенность грызёт меня изнутри. Я боюсь даже думать о том, что Ада увлеклась другим, и просто не готов оседать где-то на второстепенных ролях в её жизни. Не теперь, уж точно.

Более-менее успокаиваюсь только на следующий день, и стараюсь постепенно приучать Адель к мысли, что теперь я буду всегда рядом с ней и сыном. А всякие Никиты пусть идут лесом, желательно тёмным и непроходимым, чтобы там и затеряться. Так проходит ещё неделя, и после контрольных анализов, полностью удовлетворивших врачей, нам говорят о выписке.