Глава 18

Ротвейлер видел, как она испепеляет его взглядом, как настойчиво пытается докопаться до его души. Мерзко. Он не привык показывать свою слабость, выставлять на всеобщее обозрение спрятанные, кровоточащие раны. А прошлое, это именно то, что вызывало в нём слабость, что бесило его до безумия.

Он давно похоронил своё прошлое, засыпал его камнями, утыкал шипами, чтобы никто не смог до него докопаться. Хоть он и помнил образ матери - нежный, тихий, словно ангел во плоти, он помнил брата, Билла, - его смех, их детские игры. Но сейчас, когда Диана смотрела на него с этой требовательной настойчивостью, ему казалось это не таким болезненным, как раньше.

Теперь у него появился новый смысл, - Диана, и тот, кто рос у неё в животе, их ребёнок. Его ребёнок. Их будущее. Он не заслуживал этого будущего, не заслуживал ни её, ни ребёнка. Но он цеплялся за эту возможность, как за единственную в своей жизни.

Он понимал, что рано или поздно ей придётся открыться, назвать своё имя, рассказать о прошлом, которое скрывалось за этим именем. Но ему было страшно. Страшно, что Диана увидет в нём настоящего монстра, чудовище, кем он в действительности был… ведь его прошлое было запятнано кровью. Море крови. Море боли, которое хлынуло потоком, засосало его, искалечило его, сделало Ротвейлером. И Диана, по идее, должна была стать ещё одним его преступлением, ещё одним кирпичиком в его тёмной сущности. Но всё пошло не совсем так.

Теперь Диана была всем для него. Его слабостью, определявшей его поступки, его болью, которую он сам себе причинял, его одержимостью, не дающей покоя, его силой, питающей его ярость, его проклятьем, преследовавшим его, и надеждой на искупление. Она и их будущий ребёнок - его воздух, его жизнь, и он готов был на всё, чтобы добиться её любви, даже зная, что в её взгляде - лишь ненависть, а в её желании - лишь первобытное влечение.

Но он не собирался сдаваться. Никогда. Ему хотелось вырвать своё сердце и положить его к её ногам, чтобы она увидела, как сильно он её любит. Но… его грызли сомнения, не будет ли Диана бояться его ещё больше, когда он расскажет ей всю правду? Не возненавидит ли ещё больше от этого? Эта мысль пронзала его, выводила из себя, замораживая кровь.

Он видел, как слегка подрагивает подбородок Дианы, как в её глазах плещется решимость. Этот взгляд одновременно пугал и восхищал его. Его пальцы крепче сжали её талию, словно опасаясь, что она исчезнет, растает в снежной дымке, оставив его в пустом, холодном мраке, в полном одиночестве.

Напряжение между ними ощущалось физически. Он чувствовал её тепло, жар её тела, контрастирующий с ледяным холодом вокруг. Боже, как же он хотел её! Но это было не только похоть, это было желание обладать ею целиком, защищать, оберегать, любить до безумия.

Его взгляд скользнул по её лицу, задерживаясь на каждом изгибе, каждой детали. Он отметил едва заметную родинку у уголка губ, пушистые, светлые ресницы, под которыми скрывалась буря эмоций, и мягкую линию подбородка, выражающую несгибаемую волю. Он хотел коснуться её, поцеловать её, впитать в себя её запах, её сущность. Но он сдерживался. Знал, что сейчас это только оттолкнёт её.

Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. В груди разгорелся пожар, обжигая изнутри. Он чувствовал, как пульсирует кровь в висках, как напряжены все мышцы тела. Он должен был что-то сказать, что-то сделать, чтобы сломать этот замкнутый круг ненависти и влечения. Но слова застревали в горле, а тело отказывалось повиноваться.

Он сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. Его взгляд стал более жёстким, тёмным. Ему нужно было взять себя в руки, надеть маску безразличия, чтобы защитить себя от её проницательного взгляда. Но он не мог оторвать от неё глаз.

«Черт бы всё это побрал,» — пронеслось у него в голове. «Всегда найдётся тот, кто разбудит прошлое.»

Он глубоко вздохнул, словно собираясь нырнуть в ледяную воду. Воздух обжигал лёгкие, но он нуждался в нём, чтобы справиться с нарастающим беспокойством. Его плечи напряглись, челюсти сжались, а руки, сжимающие её, похолодели.

— Что конкретно… ты хочешь знать о моей матери? — слова вырвались из него с трудом, как будто он вытаскивал их из самой глубины своего существа. Голос звучал хрипло, надтреснуто, неуверенно - совсем не так, как обычно.

Диана, казалось, почувствовала его внутреннюю борьбу. Её взгляд смягчился на мгновение, прежде чем снова затвердеть. Она медленно выдохнула, как будто готовилась атаковать его.

— Всё, — просто ответила она, не отрывая от него взгляда. — Хочу знать всё.

Ротвейлер закрыл глаза, собираясь с силами. Ему казалось, что он выкладывает себя перед ней голым, беззащитным, а она смотрит на него, анализируя, осуждая. Но он согласился на эту игру, сам загнал себя в угол.

— Хорошо, — прошептал он, открывая глаза. — Она… она была очень… милой.

Слово прозвучало фальшиво, словно вырванное из чужого лексикона. Он не привык использовать такие эпитеты.

— Домохозяйка. Наша семья жила в достатке. Мать не работала, — он запнулся, вспоминая её образ. — У неё были пышные, тёмно-каштановые кудри, как у меня.

Он невольно коснулся рукой своих волос, словно проверяя, сохранилась ли связь с матерью через них.

— И глаза… такие же, как у меня. Гетерохромные. Один голубой, второй янтарный. Она всегда носила платья, с рюшами. Пекла пироги, пела песни.

Он замолчал, погружаясь в воспоминания.

— Отец… он сразу приметил её, — продолжил он, помолчав. — Они поженились очень быстро. Кажется, отец был очарован её красотой, её нежностью.

Диана хмыкнула, и этот звук вывел его из оцепенения. Он посмотрел на неё вопросительно.

— Понятно, — произнесла она с иронией. — Откуда в тебе эта заносчивость. С детства сынок богатеньких родителей.

Она оглядела участок. Её взгляд скользнул по огромному дому, утопающему в снегу, по новому забору, возвышающемуся над землей, как неприступная крепость.

— А сейчас… ты ещё богаче. Всё ясно. Тебя никогда не бросали, не избивали, ничего не грозило, рос в достатке…

Ротвейлер ощутил, как слова Дианы пронзают его. Внезапная боль впилась в самое сердце, словно она ранила его физически. Но на смену боли пришла ярость, холодная и обжигающая. В его глазах вспыхнул прежний, хищный блеск. Усмешка криво исказила его губы.

— Маленькая колючка, — проговорил он тихо, но в голосе звучала сталь. — Или, скорее, заноза. Я понимаю, милая. Ты росла в детском доме, трудное детство. Но это не значит, что все, у кого был достаток, всегда счастливы и беззаботны.

Диана испепелила его взглядом. В её глазах плясала ярость и неприкрытая ненависть.

— Ненавижу богатеньких снобов, — выплюнула она ему. — Презираю.

Ротвейлер снова усмехнулся. На этот раз в его усмешке сквозила грусть и цинизм.

— Сколько ещё качеств во мне ты ненавидишь, Диана? — спросил он, нарочито растягивая слова. — Что ещё тебе во мне не нравится?

Диана поджала губы, отвернулась, скрестив руки на груди. Её взгляд вернулся на снег под ногами, избегая его взгляда. Упрямство так и сочилось из её позы.

— Не перечесть. Но вот тебе новое. Богатенький сынок. Отлично вписывается в твой образ. Этого качества в моей копилке ненависти к тебе ещё не было.

Ротвейлер ничего не ответил и притянул её ещё ближе к себе, обнимая крепко, настойчиво. Диана сначала упиралась, сопротивляясь его прикосновениям, но что-то в его напряжённой позе, в том отчаянии, что сквозило в каждом его движении, заставило её сдаться. Так, сидя у него на коленях, она ощущала его горячее дыхание на своём ухе.

— Ты уже знаешь, что её убили, — прошептал он, опаляя своим теплом кожу за ушами.

Её сердце забилось сильнее, участив свой ритм. Ненависть, бушевавшая в ней ещё недавно, вдруг отступила, сменившись странным, томительным ощущением, вызванным его близостью. В её груди поселился неясный страх и мучительное любопытство, предвкушение той информации, которую он собирался ей рассказать. Её тело, предав её разум, отозвалось на его прикосновения дрожью.

— За… за что её убили, почему? — прошептала Диана, борясь с желанием отстраниться, бежать подальше от него и от себя самой.

Он немного отодвинулся от неё, так, что их лица оказались в опасной близости, в миллиметре друг от друга. Она чувствовала его тёплое дыхание на своих губах, ощущала лёгкий запах его кожи, смешанный с древесными нотами.

— Её убили именно из-за нашего достатка, — прошептал он, почти касаясь её губ своими, — Её, мою собаку и пытались забраться в сейф, когда мы с отцом и братом вернулись, она была в луже крови…

Он запнулся, и Диана почувствовала, как напряглось всё его тело. Она видела, как в его глазах вспыхнули воспоминания, полные ужаса и боли.

— Я первым подбежал туда и пытался нащупать пульс, — продолжал он, запинаясь, — Я был весь в её крови… Но мы опоздали… Она была мертва…

Он замолчал, уставившись в пустоту. Его плечи опустились, и Диана почувствовала, как он дрожит. Независимо от того, что он сделал в своей жизни, он всё ещё ощущал это. Не каждый человек переживал подобное.

Диана не знала, что сказать. Она привыкла к тому, что Ротвейлер сильный, властный, неуязвимый. Видеть его таким сломленным было неожиданно и… странно. Боль Ротвейлера эхом отдавалась в её сердце, вызывая неконтролируемые чувства.

Поддавшись порыву Диана медленно подняла руку, её пальцы, казалось, дрожали от напряжения. Она коснулась его щеки, ощущая под кончиками пальцев щетину, тёплую, чуть влажную от мороза кожу.

Она чувствовала, как под её пальцами пульсирует его кровь, слышала прерывистое, тяжёлое дыхание. Её взгляд скользнул по его лицу, задерживаясь на каждой морщинке, каждой тени, вызванной болью воспоминаний. Затем её взгляд встретился с его глазами, и она увидела там не привычную сталь и хищный блеск, а обнажённую, уязвимую душу. Ей стало жаль его. Не его богатство, не его власть, а того маленького мальчика, который стоял в луже крови, потеряв самого близкого человека.

— Мне жаль, — прошептала она, искренне и тихо.

В ответ Ротвейлер не сказал ни слова. Он просто притянул её к себе, и его губы накрыли её губы в поцелуе.

Это был поцелуй, полный отчаяния и страсти, поцелуй, в котором смешались боль и надежда, страх и влечение. Диана ответила ему, прижалась всем телом к его телу, чувствуя его жар, его силу.

Её руки скользнули вверх, обхватывая его шею, пальцы зарылись в его густые тёмно-каштановые волосы. Она чувствовала, как его сердце колотится в бешеном ритме. Её собственное сердце отвечало ему тем же, отдаваясь в унисон его боли и его страсти.

Ротвейлер отстранился, его дыхание было прерывистым, хриплым. Его взгляд был тёмным, горящим, одержимым.

— Ты же понимаешь теперь, почему я никогда тебя не отпущу? — прошептал он, его голос дрожал от напряжения. — Почему ты всегда будешь рядом со мной?

Слова Ротвейлера вернули Диану в реальность. Ярость вспыхнула в ней мгновенно, прожигая её изнутри. Его прошлое, его травмы - это его бремя. Она устала быть пленницей его страхов, устала потакать его одержимости.

— Твоё прошлое - это твоё прошлое! — воскликнула она, отталкивая его от себя. — А моя жизнь - это моя! Ты и так меня пленил, забеременел, лишил всего! А теперь… ты хочешь лишить меня даже надежды на свободу?

Она вскочила с его колен, отступая от него, как от огня. Её глаза метали молнии, её тело дрожало от ярости.

— Твои травмы - это твоя жизнь, а моя жизнь - это моя!

— Ты - моя, — ответил Ротвейлер, его голос был тих, но в нем звучала непреклонная уверенность. — Полностью. Без остатка. И я буду оберегать тебя, как самое ценное сокровище. С тебя не упадёт ни один волосок. Ты будешь со мной рядом всегда. Со мной и нашим ребёнком.

Отчаяние захлестнуло Диану. Она больше не могла сдерживать себя. Ярость и безысходность вырвались наружу потоком проклятий.

— Ненавижу тебя! — прошипела она сквозь зубы и схватила пригоршню снега, швырнув её в лицо Ротвейлеру.

Холодные снежинки опалили его горячую кожу, вызвав мгновенный шок. Мороз пронзил его лицо тысячами ледяных иголок. На мгновение он замер, ошеломлённый.

Но затем гнев вспыхнул в нем с новой силой. Его глаза сузились, челюсти сжались.

— Играешь грязно, колючка? — прорычал он с притворной угрозой в голосе. И, не дожидаясь ответа, зачерпнул полную горсть снега, швырнув её в Диану.