Глава 20

Сырой подвал дышал холодом и затхлостью. Капли воды монотонно срывались с потолка, оставляя мокрые следы на бетонном полу. Влажная плесень пропитала углы, источая терпкий, отталкивающий запах. Тусклые лампы под потолком мерцали, бросая дрожащие тени на грубые стены.

Максим стоял напротив своего брата, Билла. Они переглядывались, слова были излишни. На лице Билла читалось беспокойство, он пытался скрыть его, но тщетно. Максим, напротив, казался непроницаемым. Каменная глыба, лишённая эмоций. Внутри, конечно, бушевал ураган, но снаружи - лишь маска ледяного спокойствия.

По обе стороны от Максима, напряжённо замерли два молодых ротвейлера. Лорд и Рэкс. Чёрные, мускулистые тела, короткая шерсть блестела в тусклом свете ламп. Их взгляды, тяжёлые и немигающие, были прикованы к хозяину. Никакой тревоги, только абсолютная преданность и готовность выполнить любой приказ. Машины-убийцы, ждущие сигнала.

В голове Максима вспыхнули обрывки воспоминаний: мёртвое тело матери, лежащее в багровой луже, её застывший взгляд, устремлённый в никуда. И рядом, окровавленный, неподвижный Рэкс, его старый, верный пёс, отдавший жизнь, защищая хозяйку. Маска холодности дрогнула, на мгновение обнажив боль и ярость.

Билл, заметив это, прошептал, едва слышно:

— Сейчас не время, Макс, соберись.

Максим кивнул, с трудом проглатывая ком в горле.

В этот момент дверь в дальнем конце подвала скрипнула, и в проёме появился Давид. Новый помощник их отца. Больной фанатик. Он выглядел как пугало, исхудавший, с впалыми щеками и лихорадочным блеском в глазах. В руках он нервно перебирал чётки, словно готовый в любой момент упасть на колени в молитве. Давид остановился в дверях, уставившись на братьев безумным взглядом.

Он заговорил и его голос звучал хрипло и надтреснуто, как будто он разучился говорить с людьми.

— Отец ждёт, — проскрипел он, теребя чётки. — Он жаждет видеть вас. Идите же, дети мои, ибо Господь направил его, и его воля есть закон!

От этих слов Максима пронзила волна отвращения к Давиду. Ему захотелось скривить губы в презрительной усмешке, но он сдержался. Нельзя показывать своих чувств, он - абсолютно бесчувственный, просто машина. Но в голове промелькнула мысль:

«Больной ублюдок!»

Максим с собаками и Билл прошли в помещение, которое больше напоминало камеру пыток. Давид остался позади. Здесь было ещё темнее, чем в коридоре, и потребовалось несколько долгих, напряжённых секунд, чтобы глаза привыкли к полумраку. В дальнем углу комнаты, в тени, стоял их отец. Он не двигался, просто наблюдал за ними.

Отец был безупречно одет в тёмный костюм, его чёрные волосы, тронутые сединой, были гладко зачёсаны назад. На руках у него были надеты чёрные кожаные перчатки. Максим присмотрелся и заметил на перчатках тёмные пятна. Кровь.

Взгляд Максима медленно опустился ниже. В центре комнаты к стулу был прикован человек. Его руки были связаны за спиной, а ноги крепко привязаны к ножкам стула. На запястьях виднелись глубокие порезы, из которых сочилась кровь, пачкая одежду. Человек был в сознании, но его голова бессильно склонилась на грудь.

Максим повернулся к Биллу, и в глазах Билла он увидел… страх. Билл часто задышал, его взгляд метался по комнате, он словно не мог сфокусироваться ни на чём конкретном.

Макс, повинуясь порыву, поднял руку и сжал плечо брату, передавая свою уверенность ему. Он знал, что для брата это было тяжким испытанием, он никогда не приемлел насилия, и пытался отделаться во всех, даже самых мелких конфликтах малой кровью.

Жест не укрылся от отца, и он скривился в презрительной усмешке. Уголки губ Максима слегка опустились.

«Зачем всё это… разве моих собак недостаточно? Они уже готовы выполнить всё, буквально всё… » — пронеслось в голове Максима, хотелось вопить во всю глотку.

Но он сдержался, разомкнул вдруг пересохшие губы и спросил:

— Зачем этот человек здесь?

Его голос разнёсся в тишине помещения, будто оглушая пространство, а тот, кто был привязан к стулу, дёрнулся, и поднял на Макса покрасневшие от напряжения глаза. Белки глаз были налиты кровью, а взгляд выражал смесь страха и отчаяния. Макс впервые видел этого человека и странное, болезненное предчувствие подкатило к горлу.

Внезапно оторвавшись от стены, отец двинулся к ним медленной, хищной походкой, исполненной какой-то зловещей вальяжности. Подойдя вплотную, он начал кружить вокруг них, словно оценивая. Максим замер, стараясь даже не дышать. Билл… да какой он Билл? Боря… Биллом ему не стать никогда, чего бы не хотел отец, какую бы машину для убийств не хотел из него слепить, он был на такое не способен.

Когда отец подошёл совсем близко и остановился напротив Максима, в его лице нельзя было прочитать ни единой эмоции.

Голос отца прервал тишину:

— На что ты готов пойти ради мести?

Всего на краткий миг глаза Макса вспыхнули от ярости и ненависти, от боли и бессилия, кулаки сжались, а желваки заходили ходуном. Он сжал зубы до боли и процедил:

— На всё…

Отец одобрительно хмыкнул и подошёл к Биллу, останавливаясь в миллиметре от него. Билл уже был почти одного роста с отцом, и если посмотреть на них со стороны, то они казались просто одинаковыми, лишь с поправкой на возраст: те же чёрные, гладкие волосы, те же карие глаза, только во взгляде Билла не было той жестокости, что сейчас так ясно ощущалась в отце.

— А ты? — наконец спросил отец.

Билл прочистил горло и тихо прошептал:

— Я любил маму… и я отомщу за неё… это правда, отец… просто… я не хочу порождать ещё больше насилия…

Глаза отца прищурились, губы на мгновение скривились в злой усмешке, и, как по щелчку, за мгновение его мимика застыла, как у статуи. В его глазах отражался лёд, такой холодный, что казалось, он способен заморозить всё живое вокруг.

Презрение к слабости сочилось из каждой его поры. Медленно, словно обдумывая каждое движение, он отвернулся от Билла, оставляя того тонуть в пучине собственного страха.

Максим увидел, как плечи брата слегка дрожат. Он хотел снова поддержать его, но понимал, что любое проявление сочувствия вызовет лишь ещё большую волну отцовского гнева. Он должен оставаться непроницаемым, каменным, чтобы хоть как-то сдерживать эту безумную ситуацию.

Отец, не говоря ни слова, направился к новенькому, полированному столу, стоявшему в дальнем углу комнаты. Максим прищурился, пытаясь разглядеть предметы, лежащие на нём. С каждым шагом отцовская фигура становилась всё более зловещей, а ком в горле Максима - всё больше. Когда он, наконец, смог различить предметы, по спине пробежал озноб.

На столе, как на алтаре смерти, лежали инструменты пыток. Ножи разных размеров и форм, от небольших перочинных до огромных тесаков, сверкали в полумраке. Рядом покоился револьвер, его чёрное дуло угрожающе смотрело в потолок. А дальше - мечете, от одного вида которого кровь стыла в жилах.

Прикованный к стулу человек дёрнулся, его глаза, налитые кровью и полные ужаса, устремились на парней.

Из пересохших губ вырвался слабый, болезненный стон, переходящий в тихий скулёж. Затем, собрав последние силы, он прохрипел:

— Прошу… остановите его… он сейчас меня убьёт…

Голос был слабым и прерывистым, но каждое слово пронзало тишину подвала. Максим почувствовал, как дрожь пробегает по его телу. Желудок скрутило от тошноты, но он заставил себя оставаться неподвижным. Он не должен проявлять слабость, не должен давать отцу повод для триумфа.

Билл, казалось, застыл на месте, парализованный страхом. Его лицо побледнело, губы дрожали, а в глазах стоял немой ужас.

Отец, не обращая внимания на мольбы привязанного, подошёл к столу и медленно, с нарочитой вальяжностью, начал перебирать инструменты.

Его движения были плавными и уверенными, как у опытного хирурга. Он поднял нож, поднёс его к тусклой лампе и внимательно осмотрел лезвие, словно оценивая его остроту.

Максим ощутил, как мускулы его челюсти напряглись до предела. Внутри бушевал ураган противоречивых чувств: ярость, отвращение, страх и… жалость.

Жалость к этому несчастному человеку, прикованному к стулу, и жалость к брату, сломленному и испуганному. Но больше всего он чувствовал жалость к самому себе, за то, что оказался в этом кошмаре, втянутым в мир насилия и жестокости, который всё больше его затягивал.

Отец оставил инструменты в покое, не взяв оттуда ничего, и снова медленно подошёл к Биллу. Его лицо было непроницаемым, но в глазах плясало холодное, зловещее любопытство.

— Выбирай, какой нож тебе больше нравится, — произнёс он, его голос был ровным и спокойным, что делало его ещё более пугающим. — Никакого револьвера. Ты убьёшь его жестоко… Нож в сердце, или перерезанная глотка, мне неважно…

Билл, казалось, лишился дара речи. Он отступил на шаг, словно отец оттолкнул его невидимой силой. Его глаза беспорядочно метались по комнате, будто ища выход, но взгляд натыкался лишь на стены, погруженные в полумрак, и жестокую, безжалостную реальность.

— Почему я? — прошептал он, его голос дрожал и едва слышался в гнетущей тишине подвала.

В его глазах стоял неподдельный ужас. Он часто и прерывисто дышал, словно задыхаясь. Его руки непроизвольно сжались в кулаки, а затем разжались, словно он пытался удержать ускользающую реальность. Капли пота выступили на его лбу, несмотря на царивший в подвале холод.

Отец наклонил голову, рассматривая Билла, как самый главный эксперимент в своей жизни.

— Ты так похож на меня, сын… внешне… Но ты такой слабак… Я должен воспитать из тебя мужчину. Давай… выбирай…

Билл, словно марионетка, подчиняясь невидимой силе, сделал нетвёрдый шаг в сторону стола с инструментами. Его ноги дрожали, и казалось, что он вот-вот упадёт. Казалось, словно каждый шаг давался ему с огромным трудом.

Максим наблюдал за происходящим с мучительным чувством беспомощности. Ему хотелось вмешаться, остановить этот кошмар, вернуть ситуацию под свой контроль, но он понимал, что это невозможно. Он был связан невидимыми цепями долга и страха, неспособный вырваться из этой паутины.

Его взгляд метнулся к ротвейлерам. Лорд и Рэкс сидели неподвижно, их чёрные глаза внимательно следили за каждым движением хозяев. Они были готовы выполнить любой приказ, и от осознания этого Максиму стало немного легче.

Их присутствие, хотя и зловещее, давало ему ощущение хоть какой-то защиты и контроля.

Билл, наконец, добрался до стола. Его рука дрожала, когда он потянулся к ножам. Он, казалось, не мог выбрать, словно каждый из них был заражён проклятием. Наконец, он схватил длинный, узкий нож с острым, как бритва, лезвием. Его пальцы судорожно сжали рукоять, словно от этого зависела его собственная жизнь.

Медленно, неуверенно, Билл двинулся к привязанному к стулу человеку. Его лицо было залито потом, а руки дрожали так сильно, что нож едва не выпадал из них. Он подошёл к жертве, схватил его за волосы и откинул голову назад, обнажая шею.

Привязанный, увидев нож в руках Билла, забился в отчаянии.

— Пожалуйста… Не надо… Я ничего не сделал… Это ошибка… Я всё расскажу… Кого надо предать - предам! Только пощади! — хрипел он, пытаясь отсрочить неминуемую смерть. — У меня семья… Дети… Подумай о них!

Отец, наблюдая за происходящим, разразился громким, зловещим смехом.

— Давай, сын, покажи, что ты готов отомстить! Покажи мне, что ты не просто трусливая копия! Докажи, что ты достоин быть моим сыном! Вонзи нож! Не будь тряпкой!