Глава 34

Зловещая тишина повисла в холле. Десятки стволов были направлены друг на друга, и любое неосторожное движение могло спровоцировать кровавую бойню. Максим чувствовал, как кровь стучит в висках, а ярость клокочет внутри, требуя выхода. Он не мог допустить, чтобы Диана и его будущий ребёнок пострадали. Его руки слегка подрагивали, выдавая страх, который он отчаянно пытался скрыть.

— Прикоснёшься к ней… хоть пальцем тронешь, и я клянусь, клянусь всем святым, что есть на этом свете, после этой встречи жить тебе останется ровно столько, сколько нужно, чтобы ты пожалел о том, что я родился на этот свет. Я достану тебя из-под земли, вытащу из самой глубокой могилы, и лично отправлю тебя в ад, отец. И плевать мне на семью, на нашу месть, на всё, что нас связывало. Ты будешь самым последним, о ком я подумаю, нажимая на курок, — процедил Максим, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на дрожь, пробиравшую всё тело. Каждое слово было наполнено ледяной ненавистью, в нём звучала непоколебимая решимость, за которой скрывался леденящий душу страх за Диану.

Диана вздрогнула. Она чувствовала на себе стальной взгляд отца Максима и не могла отвести от него глаз. Её сердце бешено колотилось, и каждый вдох давался с трудом. Она старалась не смотреть на направленные на неё дула пистолетов, но они словно притягивали взгляд.

Отец сузил глаза, его взгляд стал острым. Пистолет в его руке по-прежнему был направлен на Диану.

— Почему она? — прорычал он, не отрывая взгляда от девушки. — Почему именно она, Максим? У тебя были тысячи женщин, красивых, покорных, готовых на всё. Неужели только красота? Красивых женщин полно, только скажи, любая родит тебе не одного ребёнка… Чем эта дочь врага особенна?

Максим усмехнулся, горько и зло, но уголки его губ слегка подёргивались. Он нервно сглотнул, стараясь взять себя в руки.

— А чем моя мать была особенной для тебя? У тебя всегда были деньги, власть, толпы женщин, готовых на всё. Так почему именно она?

Лицо отца исказила гримаса боли, словно Максим нанёс ему удар в самое больное место. На мгновение в его взгляде промелькнула тень слабости, уязвимости. Он смотрел на сына и, казалось, видел в нём не Максима, не Ротвейлера, а свою покойную жену, свою любовь.

— Ты… ты очень похож на неё, — прошептал он едва слышно. Боль и тоска прозвучали в его голосе. — И это больше всего раздражает меня в тебе, Максим. Твои гетерохромные глаза, твои дурацкие кудряшки, твоё упрямство… Всё в тебе напоминает мне о моей потере, о моём бессилии.

Он встряхнул головой, словно пытаясь отогнать наваждение.

— Сколько раз я вдалбливал вам, тебе и твоему брату, что никакие привязанности не приносят ничего хорошего! Что лучше быть одинокими волками, чтобы никто не смог нанести тебе удар в спину. Ты ведь потерял мать, это тебя сломало. А теперь… ты собственноручно загнал себя в ещё большую яму. Ты мог бы её просто вытрахать и выбросить, как ненужную вещь. Но нет… ты решил сыграть в любовь. И теперь кто-то обязательно воспользуется твоей слабостью.

Глаза отца вновь стали холодными и жёсткими, как сталь. Он на секунду задумался, словно прикидывая варианты в голове. Его взгляд задержался на Диане, и в нем промелькнула тень сожаления, смешанная с презрением. Диана невольно отшатнулась, почувствовав себя обнажённой под этим взглядом, ища поддержки у Максима.

— Ты так зациклился на этой девчонке, что забыл обо всем остальном. Неужели не понимаешь, что я могу дать тебе гораздо больше? Сын… наследник… это прекрасно, спору нет. Но зачем тебе ребёнок от дочери врага? Этот ребёнок всегда будет мостом между тобой и Корнеевыми, вечным напоминанием о твоей слабости. Ты – Ротвейлер! В тебе течёт кровь победителей, кровь тех, кто не знает жалости и сомнений. А ты… ты погряз в сантиментах.

Он сделал шаг вперёд, его голос стал тише, почти доверительным.

— Подумай сам. Мне скоро станет тяжело вести дела. А тебе тридцать два года, пора обзаводиться семьёй, продолжать род. Я могу найти тебе женщину, достойную тебя. Верную, преданную, готовую родить тебе целую дюжину наследников. Без проклятого наследия Корнеевых. Избавься от этой девчонки, и ты вернёшь себе силу. Снова станешь тем, кем был рождён быть.

Максим усмехнулся, его глаза горели ледяным огнём.

— Ты предлагаешь мне сделку? Заменить Диану на… что? На породистую суку, готовую выполнять мои приказы? Ты так печёшься о моей семье, о наследниках? Где ты был, когда нам нужна была помощь? Когда мы с братом барахтались в этом дерьме, пытаясь выжить, а ты просто отмахнулся от нас? Мне не нужны твои подачки. Мне не нужны твои планы. До Дианы мне не нужна была ни семья, ни дети, ни преданные жёны, ни тем более твои советы. Мне хватало бизнеса… Брата. Он был моей семьёй! А теперь… теперь у меня есть она. И мой сын родится только от неё. Ты должен с этим смириться.

Он придвинулся ближе к отцу, его голос стал смертельно тихим.

— И если ты осмелишься хоть как-то мне помешать… клянусь, я забуду, что ты мой отец. Я уничтожу тебя, как уничтожил бы любого врага. Без колебаний. Без сожалений.

Отец молчал, рассматривая Максима долгим, проницательным взглядом. Затем, словно принимая поражение, он медленно опустил пистолет.

— Ладно, — проговорил он глухо. — Как знаешь.

Он кивнул своим людям, и те неохотно опустили оружие.

— Ты так и не научился быть Ротвейлером, Максим, — произнёс он, качая головой. — Ты всегда был слишком… человечным. Ты притворялся сильным, жестоким, но внутри всегда таился мальчик, жаждущий любви и признания. И Корнеев обязательно этим воспользуется. Он заберет у тебя всё. И Диану, и твоего ребёнка. И тогда ты останешься один, в своей пустой мести. Без семьи. Без будущего.

Максим ощутил, как холодок пробежал по спине, но в голосе его не было ни тени сомнения, лишь отчаянная решимость защитить самое дорогое.

— Это не твоё дело, — отрезал он. — С Корнеевым я разберусь сам.

Отец усмехнулся, вкладывая в этот жест всю горечь и разочарование.

— Как знаешь. Делай, что считаешь нужным. Но помни мои слова, Максим. Ты пожалеешь об этом.

Он развернулся и направился к выходу, его свита следовала за ним. У самой двери Давид остановился, окинув Диану и Максима долгим взглядом.

На его лице застыло выражение глубокой скорби, на пальцах перебирались чётки. Он прошептал что-то на латыни:

«Et exspecto resurrectionem mortuorum, et vitam venturi saeculi. Amen.» (И чаю воскресения мёртвых, и жизни будущего века. Аминь.)

В его словах звучало зловещее предзнаменование, леденящее душу. Диана вздрогнула, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Максим не мог понять, что именно Давид хотел сказать этим, но чувствовал, что это не предвещает ничего хорошего. Словно он благословлял Диану и её будущего ребёнка на смерть, прощаясь с ними обоими.

В смирении отца, в речах Давида что-то настораживало. Слишком гладко и подозрительно. Будто буря затаилась, набирая силу для удара.

Максим чувствовал, как адреналин, бушевавший в крови ещё минуту назад, сменяется тягучей усталостью. Ярость, едва сдерживаемая, отступала, оставляя зияющую пустоту. Он боялся взглянуть на Диану, боялся увидеть в её глазах страх или ужас, который он сам испытывал.

Виктор, как всегда со своим цинизмом, попытался разрядить обстановку.

— По-моему, он вас проклял, Макс! Никогда не нравился мне этот святоша. И о чём твой отец вообще говорит? Какая такая кровь? Будто тебе невесту по породе выбирать надо было, чтоб родословная чистая.

Максим нервно усмехнулся, не отрывая взгляда от двери, за которой скрылся отец. Ему хотелось убежать, спрятаться, оградить Диану от этого кошмара. Он чувствовал себя испачканным.

Медленно повернувшись к Диане, он увидел в её глазах тревогу, но страха уже не было. Он протянул руку, коснулся её щеки, ощущая под пальцами нежную кожу, и почувствовал, как сильно она дрожит. Его пальцы тоже слегка дрожали.

— Чушь, — хрипло произнес Максим, подтягивая Диану к себе. Он обнял её крепко, прижимая к себе, словно боясь, что она исчезнет. — У отца просто мания величия. Он с самого начала был помешан на чистоте крови и прочей бредятине. Считает, раз у него всегда был достаток, даже когда все вокруг нищенствовали…

— Ну, это он не врёт, — перебил Виктор. — Твой папаша всегда умел деньги делать. Говорили, уже в середине 90-х столько квартир купил в Москве, когда тут люди за талоны дрались.

Максим пропустил слова Виктора мимо ушей. Он уткнулся лицом в волосы Дианы, вдыхая её аромат. Ему нужно было почувствовать её близость, убедиться, что она рядом, живая и невредимая.

— Именно. Изначально у него был просто бизнес. Я не знаю всех подробностей… А после смерти матери ты сам знаешь, что случилось. А когда империю построил, видимо, совсем с катушек слетел. Может, и правда мечтал породниться с кем-то влиятельным из-за границы. В его представлении, мне положена жена с соответствующим статусом.

Максим отстранился, заглядывая Диане в глаза. Он видел там отражение собственной боли и растерянности, но и безграничное доверие. Поднеся её руку к губам, он нежно поцеловал её ладонь, стараясь передать всю свою любовь и нежность.

Виктор расхохотался, пытаясь скрыть неловкость момента.

— Вот уж точно, он маньяк! Ты ему скажи, что твоя мать из самых что ни на есть обычных, не то что не влиятельных, а простых!

Максим кивнул с грустной усмешкой. Он снова обнял Диану, положив голову ей на плечо, чувствуя, как она дрожит всем телом.

— Так и есть. Но отцу всегда казалось, что он достоин большего. А теперь он хочет, чтобы и я соответствовал его нелепым представлениям.

Максим оставался с Дианой в объятиях, словно пытаясь впитать в себя её тепло и оградить от всего мира. Он чувствовал, как она дрожит всем телом, и это причиняло ему физическую боль.

Виктор, увидев состояние Дианы, нахмурился. Он подошёл ближе, положив руку ей на плечо и мягко спросил:

— Диана, ты как? Тебе плохо? Может, принести воды?

Максим, словно очнувшись от транса, поднял на Виктора взгляд. Его лицо оставалось напряжённым, но в глазах мелькнула благодарность. Не отвечая Виктору, он подхватил Диану на руки, крепко прижав к себе. Он хотел унести её подальше от этого места, от воспоминаний и страха.

Развернувшись, Максим молча направился к ближайшей двери, ведущей в кабинет на первом этаже. Он не обращал внимания на Виктора, словно тот перестал существовать, будто мир сузился до Дианы и необходимости защитить её.

Виктор, немного ошарашенный неожиданным порывом Максима, лишь покачал головой и вздохнул.

Максим вошёл в кабинет, не говоря ни слова, и захлопнул дверь на защёлку. В полумраке, проникавшем сквозь панорамное окно, Диана казалась особенно хрупкой в его руках.

Она смотрела на него с какой-то тихой благодарностью, словно в его объятиях находила то немногое спокойствие, которое ещё оставалось в этом безумном мире. Её тело, наконец, начинало отпускать дрожь, хотя внутреннее напряжение никуда не делось.

Максим осторожно опустил её на мягкий кожаный диван. Заметив её лёгкий пуховик и домашние тапочки, он нахмурился, и по лицу пробежала волна ярости.

«Как, чёрт возьми, она выскочила на улицу в таком виде? Где прислуга? Где ротвейлеры?» — пронеслось в голове, и ярость, приглушённая заботой, на мгновение вспыхнула в его гетерохромных глазах, делая их ещё более контрастными.

— Что на тебе надето? — рыкнул он, скидывая с неё пуховик. — Ты выскочила на улицу в этом? В тапочках?

Но гнев быстро отступил, сменившись волной раскаяния. Он не имел права вымещать на ней свой страх и злость. Она и так натерпелась сполна.

Он опустился рядом с ней на диван, притянул к себе и усадил к себе на колени, крепко обняв. Её бордовый домашний комплект был мягким и тёплым на ощупь. Максим положил руку на её живот. Его прикосновение было осторожным, почти робким.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил он. Голос его дрожал. — Тебя не тошнит? Ничего не болит?

Тревога душила его. Он боялся, что все эти переживания навредят ей и ребёнку.

Диана слегка улыбнулась, заметив его беспокойство. Она протянула руку и коснулась его щеки, медленно обводя по контурам жёсткую щетину. Её прикосновение было нежным, успокаивающим.

— Всё в порядке, — прошептала она. — Я знала, что ты не дашь меня в обиду. Что не позволишь ему…

В эту секунду её лицо исказилось от ужаса. Воспоминания о встрече с его отцом накатили с новой силой. Она сглотнула, пытаясь унять дрожь. Слёзы навернулись на глаза.

— Он… он чудовище, Максим. Просто чудовище…

Максим обнял её ещё крепче, ощущая её дрожь, как свою собственную боль.

— Да, это так. Он действительно чудовище… — прошептал он ей практически в ухо, опаляя горячим дыханием. Эти слова дались ему с трудом. Признание правды о собственном отце резало его изнутри, но он видел, что Диане нужно услышать это, что ей нужно знать, что он понимает.

Диана сквозь страх и слёзы усмехнулась, слегка отодвигаясь от него. С нежностью в голосе и во взгляде, смотря на его гетерохромные глаза она проговорила:

— Я думала, что самое настоящее чудовище – это ты…

В её голосе не было ненависти, лишь нежность и принятие, глубокое понимание его сложной натуры. Он видел в её глазах отражение своей собственной тьмы, но и свет, который она в нем разглядела. Но тут же её взгляд посерьёзнел. Она ухватила его руку своими ладонями, и взгляд её стал умоляющим:

— Максим, прошу тебя… Не наказывай Надю. Это не её вина, я сама выскользнула, пока она… отошла... И ротвейлеров не трогай, ладно?

Максим нахмурился.

— Ты хочешь сказать… что она помогла тебе сбежать?

— Нет! — вскрикнула Диана, испугавшись его реакции. — Она не знала, что я собираюсь сбежать! Я просто… воспользовалась моментом. Она не виновата! А собаки… они слушаются меня. Ты даже не представляешь, как!

Максим удивлённо приподнял бровь. Он всегда считал, что его ротвейлеры преданы только ему.

— Они тебя слушаются? — переспросил он, недоверчиво глядя на Диану.

— Да, — кивнула она. — Пожалуйста, не злись на них. Они просто почувствовали... мою решимость и отпустили.

Максим на мгновение замолчал. Он мог представить, что чувствовали его собаки, ощущая на себе упрямство Дианы. И Надя… Он не любил, когда его приказы игнорировались. Но взгляд Дианы, полный мольбы, лишил его всякого желания применять наказание.

— Ладно, — выдавил он, скрипя сердцем. — Я не буду наказывать ни Надю, ни собак. Но учти, Диана, ты рисковала своей жизнью!

Максим опустил взгляд, и запустил свою руку в её длинные, распущенные, светло-русые волосы, чувствуя шелковистость прядей между пальцами. Он притянул её к себе и прошептал, глядя ей прямо в глаза, чтобы она увидела всю глубину его чувств:

— А это значит, что ты рисковала не только своей жизнью, но и моей... я жизнь за тебя отдам, не задумываясь… помни об этом...

В его взгляде была вся его любовь, уверенность в своих словах, непоколебимая решимость. Он смотрел на неё так, словно она была всем его миром, единственным, что имело значение.

— Ты и ребёнок – это всё для меня!