Глава 40

Окна в новом кабинете Сергея Александровича Волкова, носившего в криминальных кругах прозвище Шрам, выходили на бескрайние подмосковные просторы. Начало марта, с его зыбкой надеждой на скорое тепло и пробуждение природы, словно дразнило Волкова, напоминая о цикличности жизни. Но одна из этих жизней, зародившаяся в утробе дочери его злейшего врага, Корнеева, была плевком в лицо всему, что он выстраивал годами. Он до сих пор переваривал эту новость, как занозу под ногтем, не веря, что такое могло случиться.

Шрам подошел к распахнутому окну, вдыхая свежий, ещё морозный воздух. Лёгкий ветерок трепал поседевшие виски пытаясь унести с собой тягостные мысли. Но они, как старые шрамы на его теле, оставались при нём навсегда. Он надеялся, что привязанность сына к Диане, дочери Корнеева, всего лишь мимолётное увлечение. Похоть, временно затмившая разум. Глупая ошибка молодости, которую можно будет легко исправить.

Но взгляд Максима, когда он защищал Диану в холле, был полон решимости, граничащей с безумием. Он был готов защищать эту девушку и их нерождённого ребёнка до последнего вздоха. Это противоречило всему, во что Шрам вкладывал силы, всем его планам на будущее сына. И, что самое ужасное, это противоречило всему облику Максима из прошлого.

Он никогда не позволял себе быть таким уязвимым, всегда был безжалостен, холоден, расчётлив. Демонстрировал жестокость даже по отношению к женщинам, брал то, что хотел, не давая ничего взамен. А тут… такая фанатичная преданность. Слабость.

Шрам сжал кулаки, чувствуя, как ненависть клокочет в груди. Нужно избавить сына от этого губительного чувства, вернуть ему прежнюю силу. Вернуть доверие, даже если сейчас Максим его ненавидит. Он же потом, со временем, поймёт, что отец старался для его блага. Он скажет спасибо за то, что Шрам вернул ему прежнего Ротвейлера. Ведь не просто так Максим получил это прозвище. Ярость, жестокость, сила, решительность – всё это было в его сыне, и Шрам намерен вернуть его обратно. На что он всё променял? На любовь к дочери убийцы его брата?

В этот момент, словно материализовавшись из воздуха, в кабинет бесшумно вошёл Давид. Морщинистое лицо прорезали глубокие борозды, на пальцах медленно перебирались чётки. На его губах застыла смиренная полуулыбка.

— Сергей Александрович, вы смотрите вдаль, но что видите там? Туман смятения застилает ваш взор? Неужели думы о сыне омрачают ваш день? "Не мечите бисер перед свиньями", — процитировал он, — разве можно допустить, чтобы подобное волновало человека вашей закалки? Того, кому уготовано вершить судьбы, карать нечестивых и возносить достойных?

Шрам оторвался от окна, повернувшись к Давиду.

— Разочарован, Давид. Это мягко сказано. Я всегда знал, что Максим сильный, одержимый целью. Но, к сожалению, его одержимость приняла крайне удручающую форму. Да, девушке не откажешь во внешней привлекательности. Красива, глупа, наивна – идеальная мишень для молодого волка. Я понимаю, влечение плоти никто не отменял, но…

Давид кивнул, прерывая его:

— Именно, Сергей Александрович. И тем более. Мы ведь не сидели сложа руки, пока ваш сын упивался страстью. Мы же собирали досье на эту Диану. Сами знаете, что она не такая, как её сестра, Карина. Та погрязла в пороке, окружена толпами поклонников. А вы ведь знаете, как Максим брезглив к подобной мерзости. Диана… Она другая. Росла в детском доме, с самого детства бунтовала, не хотела подчиняться, вечно искала проблемы, дралась. Судя по нашим данным, у неё даже не было серьёзных отношений. А ваш сын… вполне возможно, лишил её девственности. А вы знаете, Сергей Александрович, насколько этот акт интимен, насколько сильна первая связь… Вот он и поддался инстинктам, звериной сути.

Шрам прищурился, в его глазах вспыхнул гнев.

— Инстинктам… трахнуть и выбросить. Сломанную, уничтоженную. Или вообще убить. Вот что должно было случиться, Давид. Вот как бы поступил Ротвейлер, воспитанный мной. Но вместо этого… он трахнул её, безусловно. Основательно, судя по её растущему животу. И этот ребёнок в утробе – не просто месть Корнееву. Это больше, чем просто убийство – это связь.Симбиоз. Он связал её с собой, навсегда, скрепил кровью. И эту ошибку… эту непростительную ошибку я намерен исправить.

Голос Шрама похолодел, в нём зазвучала сталь. Ярость клокотала внутри него, готовая вырваться наружу.

Шрам, обошёл массивный стол из карельской берёзы и остановился напротив Давида. В кабинете повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине. Огонь отбрасывал причудливые тени на лицо Волкова, делая его и без того суровые черты ещё более зловещими.

— Я понимаю, что вы чувствуете, Сергей Александрович, — проговорил Давид, стараясь уловить каждое движение Волкова. — Ярость ослепляет, но именно в этот момент нужно мыслить трезво. Вы говорите об исправлении ошибки. Но что вы намерены предпринять? Каков ваш план?

Волков медленно выдохнул, казалось, собирая волю в кулак. Внезапно, словно по щелчку, ярость отступила, сменившись ледяным спокойствием. Он присел в кожаное кресло, стоящее у камина.

— Всё проще, чем кажется, Давид, — произнёс Шрам ровным, монотонным голосом, в котором не было ни намёка на бушевавшие мгновение назад эмоции. — Мы просто отправим Диану обратно, к её папочке, Корнееву.

Давид вскинул брови, явно удивленный таким решением.

— И это всё? — с сомнением в голосе спросил он. — Не кажется ли вам, Сергей Александрович, что это… слишком мягкое наказание? Слишком незначительная расплата за смерть вашего младшего сына, Билла? И за ту головную боль, которую эта девица доставляет в настоящее время?

На губах Шрама медленно расплылась зловещая улыбка, от которой по спине Давида пробежал холодок.

— Конечно, нет, Давид. Это лишь первый акт нашей маленькой драмы. У меня припасен для Корнеева один сюрприз… Но это останется между мной и моими планами. Главное сейчас – избавить Максима от этой губительной одержимости. Понимаешь, Давид, несмотря на внешнее сходство Максима с его матерью, он… мой единственный, оставшийся в живых сын. И я не намерен разбрасываться своей собственной кровью вот так.

Шрам скривился, словно произнося эти слова, испытывал физическое отвращение.

— Я подберу достойную женщину для моего сына, Давид. Ту, что родит ему не одного, а целую дюжину сыновей. Ту, что закрепит влияние нашей семьи, принесёт богатство и связи. Ему нужна сильная, дальновидная союзница, а не наивная девчонка, выросшая в детском доме.

Давид покивал головой, с уважением глядя на Волкова. Он хорошо понимал, что за этой внешней холодностью скрывается отцовская любовь, пусть и выраженная весьма своеобразно.

— "Не бери себе жены из дочерей Ханаанских", — пробормотал Давид, цитируя Ветхий Завет. — И о какой же кандидатке идёт речь, Сергей Александрович? Кто эта женщина, достойная стать матерью ваших внуков и продолжательницей вашего рода?

Шрам помолчал, его взгляд скользнул по камину, словно выискивая там ответ. Он перебирал в голове имена, лица, судьбы. Наконец, уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке.

— Да выбор велик, Давид. В моём положении, недостатка в перспективных невестах для сына никогда не было. Наши партнёры по бизнесу часто имеют молодых дочерей. Красивых, образованных, готовых к браку. Блондинки, брюнетки – на любой вкус. Но, судя по тому, что Максим запал на Диану… — Он замолчал, задумчиво почесав подбородок. — Ему, видимо, нравится что-то…поневинней. Что ж, светло-русая, невинная овечка – это не проблема. Главное, чтобы была здорова и плодовита. И, конечно, чтобы её семья приносила ощутимую пользу нашему… бизнесу.

Шрам откинулся на спинку кресла, скрестив пальцы на животе. В его глазах заиграли искорки, выдающие его недавнюю ярость. Теперь он был полон решимости.

— Вообще, давно надо было вмешаться в дела сыновей… Возможно, не было бы столько проблем. С Биллом… — Он замолчал, словно ему было трудно выговорить это имя.

Давид, внимательно следивший за сменой настроений Волкова, поспешил вставить слово.

— Сергей Александрович, не стоит корить себя. Вы дали им свободу, а свобода – это закалка духа. Вы сделали их именно такими, какими они должны были быть – сильными, независимыми, способными принимать решения. Ведь лучший способ научить щенка плавать – это бросить его в глубокую реку. Он либо выплывет, либо утонет. Но если выплывет, то станет настоящим пловцом. Также и с вашими сыновьями. Вы бросили их в глубокую реку жизни, и они учились плавать сами. Да, кто-то утонул, но кто-то выплыл, став только сильнее.

Волков усмехнулся, оценив аналогию Давида. В его усмешке промелькнула тень гордости за сына, несмотря на его нынешнее поведение.

— И на том верно, Давид. Ты всегда умел найти нужное слово, утешить, направить. Но сейчас главное – не дать Максиму потонуть в этой реке любви, вытащить его на берег, где он сможет снова дышать полной грудью. Где он снова станет тем самым Ротвейлером, которого я знаю и которым всегда гордился. Диана – это гиря на ноге, якорь, тянущий его на дно. Это нужно прекратить. И, желательно, как можно скорее. Её папочка, Корнеев, будет рад её возвращению, правда, она немножко беременна… Но это уже его проблемы.

Шрам, казалось, немного успокоился, но Давид видел, как в глубине его глаз все ещё тлеет уголёк ярости. Он знал, что идея просто отправить Диану обратно к отцу – лишь поверхностный слой его плана. Слишком просто, слишком банально для Шрама.

— Сергей Александрович, и всё же… — Давид выдержал паузу, чувствуя, как нарастает предвкушение. В его глазах вспыхнул нескрываемый интерес, тонкие губы чуть тронула хитрая улыбка. — Не могу поверить, что вы откажетесь от мести. Это же… невозможно. Не для вас. Не после всего, что произошло. Так каков же ваш истинный план, ведь она должна свершиться?

Шрам, казалось, наслаждался моментом. Он медленно запрокинул голову назад, и из его груди вырвался раскатистый, зловещий смех. Это был не весёлый смех, а скорее торжествующий, жуткий, от которого у Давида по спине пробежали мурашки. Казалось, сам воздух в кабинете загустел от этой демонической симфонии.

Наконец, Шрам затих, его лицо постепенно обрело прежнее выражение ледяного спокойствия, хотя отголоски безумного смеха ещё вибрировали в воздухе. Он посмотрел на Давида, и его глаза казались холодными, как зимний лёд.

— От мести? — переспросил Шрам, его голос сочился ядом. — От мести я никогда не отказывался, Давид. Это моё топливо. Это то, что заставляет меня двигаться вперёд. Ты что, всерьёз подумал, что я так просто забуду о смерти Билла? Что я позволю этому Корнееву остаться безнаказанным?

Он усмехнулся, но в его усмешке не было ни капли тепла.

— Мы продумываем всё до мелочей, Давид. Каждый шаг, каждый ход. Это как сложная шахматная партия, где каждая фигура имеет свою роль, и каждый ход приближает нас к победе. Мы учтём все подводные камни. Просто… помимо мести, меня волнует и другое. Привязанность Максима к дочери врага – это болезнь. Слабость, которая разъедает его изнутри. А болезнь надо лечить, разве не так? Ты, Давид, должен понимать, что мой долг, не дать этой девке сломать его.

Шрам снова откинулся на спинку кресла, его взгляд был прикован к Давиду. Он словно пытался прочитать его мысли, увидеть, насколько Давид понимает глубину его стратегии.

Давид неотрывно смотрел на Шрама, его взгляд был полон уважения, смешанного с чем-то похожим на благоговение.

— "Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь", — тихо процитировал Давид из Библии. — Но я никогда не сомневался в вас, Сергей Александрович. Ваша мудрость безгранична, ваше терпение неиссякаемо. Вы играете на поле боя, где другие видят лишь хаос. И я знаю, что ваша месть будет сладка… как мёд, и горька… как полынь.

Шрам кивнул, довольный ответом Давида. Он знал, что Давид понимает его как никто другой. Они были связаны годами совместной работы, общими целями и общей ненавистью к врагам.

— Именно, Давид. И эта месть будет такой, что Корнеев пожалеет о том дне, когда решил появиться на свет. Она будет медленной, мучительной, разрушительной. Он потеряет всё, что ему дорого – деньги, власть, репутацию… и, в конечном итоге, жизнь. А что касается Максима… Я избавлю его от этого наваждения, верну ему силу и уверенность. И тогда он сможет присоединиться ко мне, и мы вместе будем вершить судьбы этого мира.