Глава 46

Максим простоял на коленях, не зная, сколько времени прошло. Мир вокруг будто выцвел, превратившись в серую, безжизненную картину. Шум битвы стих, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Он чувствовал, как липкая дорожная пыль смешивается с кровью на его ладонях, но не обращал на это внимания. Все его чувства, все его мысли были сосредоточены на одном – на Диане. Она покинула его, растворилась в дымке страха и отчаяния, и он ничего не мог с этим поделать.

Медленно, как из другого мира, до него начали доходить обрывки слов. Чей-то голос настойчиво пробивался сквозь пелену оглушающей боли.

— …как ты? Понимаю, вопрос странный, предельно странный… но, Макс, теперь нужно думать, что делать дальше…

Максим поднял затуманенный взгляд. Перед ним стоял Виктор. Обычно циничный, ироничный, всегда готовый отпустить колкую шутку, сейчас он выглядел серьёзным и озабоченным. Его обычно живые глаза были полны неприкрытого сочувствия. Виктор, верный друг, преданный до мозга костей, каким-то чудом остался рядом, не дал ему окончательно рухнуть в пропасть безумия.

Максим моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Слова Виктора казались чуждыми, бессмысленными. Что значит "что делать дальше"? Какой может быть "дальше", когда его мир только что рухнул, погребая под обломками самое дорогое?

Он с трудом разлепил пересохшие губы.

— Я… я найду её… — прошептал он, голос был хриплым, будто чужим. — Я найду Диану и ребёнка… Я буду искать, я… я не остановлюсь…

Неожиданно в его голосе прорезалась сталь. Слабость, отчаяние, бессилие – всё это, на мгновение, отхлынуло, уступая место холодной, обжигающей ярости.

Он с трудом поднялся на ноги, шатаясь. Грязными, дрожащими руками вытер слёзы с лица.

— Никто… — прохрипел он, с трудом удерживаясь на ногах. — Никто… никто не смеет забирать то, что принадлежит мне… Особенно этот… Корнеев…

Имя врага прозвучало как проклятие, как клятва мести.

Виктор понимающе покачал головой, глядя на Максима. Он знал, что такое "то, что принадлежит Максу". Он понимал, какая буря сейчас бушует в его душе. Он знал, что отныне Максима будет гнать вперёд только одна цель – найти и вернуть Диану с ребёнком. И он, Виктор, будет рядом, чтобы помочь ему в этом.

Он подошел к Максиму, положил крепкую руку на его плечо, сжимая его ободряюще.

— Мы найдем их, Макс. Найдем.

— Спасибо… — рвано прохрипел Максим, не в силах справиться с нахлынувшими эмоциями.

Ему казалось, что мир просто перестал существовать, оставив его один на один с мучительной болью. Каждое слово благодарности давалось с трудом, словно он выдирал их из самой глубины души. Он чувствовал, как в нем просыпается то, что с Дианой спало, тёмное и неумолимое. Он больше не тот человек, что был с Дианой. Кто он теперь? Ротвейлер? Максим? Какая разница? Важно лишь одно: Диана и ребёнок должны вернуться. Если Корнеев хотел войны, он её получит. Но это будет война без правил, война, в которой Максим не остановится ни перед чем, чтобы вернуть своё.

Вдруг он резко отпрянул от Виктора, словно его осенила страшная мысль. Глаза его метали молнии.

— Где отец? — спросил он, а в его голосе звучала неприкрытая угроза.

Он внезапно осознал, что ему, во что бы то ни стало, нужно найти его. Он не знал, что сделает, когда найдёт. Возможно, убьёт. Возможно, заставит страдать так, как сейчас страдает сам. Но найти его было жизненно необходимо. Он… отец… он один из тех, кто виновен в его трагедии. Он – кукловод, дёргающий за ниточки, устроивший весь этот фарс. И теперь Максиму нужно было взглянуть ему в глаза, увидеть, что он чувствует, глядя на сотворённое им зло.

— Где отец?! — повторил Максим, уже не спрашивая, а требуя. Гнев пульсировал в каждой его клетке, готовый вырваться наружу.

Виктор, не теряя самообладания, указал рукой в сторону искорёженных и дымящихся машин.

— Он был в головной машине. Пошли, проверим.

Не дожидаясь ответа, Максим сорвался с места, перепрыгивая через обломки и тела. Ноги не слушались его, заплетались, но он продолжал двигаться вперёд, как одержимый. Виктор следовал за ним, стараясь не отставать. Каждый метр, преодолеваемый ими, был пропитан смертью и отчаянием. Воздух пах гарью, кровью и порохом.

Первым делом они принялись осматривать изувеченные останки головной машины отцовского кортежа. Металл был изрешечён пулями, стёкла выбиты, салон превратился в месиво. Но отца там не было. Максим, почти обезумев от страха, начал метаться от одной машины к другой, заглядывая внутрь, обыскивая окрестности. Виктор, сохраняя хладнокровие, пытался систематизировать поиски, понимая, что в таком хаосе можно легко что-то упустить.

Наконец, в стороне, среди перевёрнутых и дымящихся автомобилей, они увидели то, что искали. Чёрный внедорожник, раздавленный грудой металла, с искорёженной крышей и выбитыми стёклами. Из-под обломков шёл слабый дымок. Максим замер, как парализованный. Сердце бешено заколотилось в груди.

— Здесь! — крикнул он, сорвав голос. — Он здесь!

С дикой силой он бросился к машине, пытаясь оттащить обломки, разгрести завалы. Виктор, подключившись к нему, помогал освобождать доступ к салону. Они действовали вдвоём, будто одержимые, с невероятной скоростью и энергией.

Когда им удалось немного расчистить проход, они увидели его. Отец был жив. Он сидел на водительском сиденье, придавленный обломками крыши. Лицо его было в крови и грязи, но глаза – глаза оставались ясными, даже, казалось, торжествующими. Ноги его были зажаты искорёженным металлом.

Максим рухнул на колени рядом с машиной, глядя на своего отца. В одно мгновение вся ярость и ненависть, клокотавшие в нём, сменились глубоким отчаянием и болью.

— Что… что ты наделал? — прошептал он, словно спрашивая не отца, а самого себя. — Нравится тебе это? Нравится смотреть на это? Ты доволен?

Отец с трудом повернул голову в его сторону. В уголках его губ запеклась кровь.

— Я… я хотел как лучше, Максим… Она… дочь убийцы твоего брата… Я просто… я просто помогал тебе…

В ответ на это Максим издал дикий вопль. Он вскочил на ноги, шатаясь, и схватил отцовскую машину за искореженные борта.

— Помогал?! — заорал он, не в силах сдержать бурю эмоций. — Помогал?! У меня оставалась крошечная надежда, что однажды ты станешь нормальным отцом… Хоть я никогда и не верил в это… Но то, что ты сделал, это верх жестокости! Диана… она беременна моим ребёнком! Ты поднял руку на свою кровь, на мою кровь!

Отец, морщась от боли, с трудом проговорил:

— Тебе нужна нормальная женщина, Максим… из нашего мира… Я не хотел, чтобы в жилах моего внука текла кровь врага…

Максим расхохотался. Это был горький, злой смех, полный разочарования и безысходности.

— Внука не будет! — выкрикнул он. — Диана беременна дочерью! Слышишь, отец?! Дочерью! Никакого сына! Ты думаешь, я выберу другую? Ты ошибаешься! Если я не найду Диану… мой род прервётся на мне! Останется только дочь! Ты это хотел услышать?!

Отец посмотрел на него странным, полным смятения взглядом.

— Не надо так, Максим… — прошептал он.

Максим застыл, глядя на отца, поражённый его словами. Он не понимал, что происходит. Неужели отец осознал, какую ошибку совершил?

— Я люблю Диану, понимаешь? — произнёс Максим, его слова были полны горечи и отчаяния. — Мне никакие другие не нужны. Диана – моё искупление, мой шанс на новую жизнь. А у тебя, отец, есть ли что-то, что поможет тебе искупить свои грехи? Или ты окончательно безнадёжен?

Максим застыл, ожидая ответа от отца. Тишина давила на него, казалась осязаемой, пропитанной запахом гари и страха. Он ждал покаяния, хотя и знал в глубине души, что его не будет.

Лицо отца исказилось от боли, но в глазах его мелькнул знакомый лукавый огонёк. Он откашлялся, сплюнул кровь и с трудом проговорил:

— Максим… как ты вообще узнал? Как ты догадался, что я… что я задумал?

Вопрос прозвучал неожиданно, словно отец пытался перевести стрелки, избежать прямого ответа на обвинения Максима. Это был отчаянный манёвр, попытка выпутаться из ловушки, в которую он сам себя загнал.

Максим горько усмехнулся, услышав этот вопрос. Он почувствовал, как внутри него поднимается волна презрения. Презрения не только к отцу, но и к самому себе – за то, что вообще надеялся на хоть какое-то понимание.

— Ты правда думаешь, что это имеет значение? — проговорил Максим, в его голосе звучала усталость. — Думаешь, я не знаю, как ты мыслишь? Как ты принимаешь решения? Я вижу тебя насквозь, отец. Я читаю твои мысли.

Он коснулся пальцем виска, жестом подчёркивая, что именно он имеет в виду.

— Я могу думать, как ты… — он пренебрежительно махнул рукой в сторону головы отца, — …а ты до сих пор не догадался, что меня провести не так просто, за исключением того, что твоих связей больше моих!

В этих словах сквозила обида, признание бессилия перед отцовской властью и влиянием. Но в то же время это была и демонстрация интеллектуального превосходства. Максим давал понять, что он, несмотря на молодость и недостаток опыта, превосходит отца в понимании ситуации.

Отец криво улыбнулся, облизнув пересохшие губы. Кровь, запёкшаяся в уголках рта, делала его улыбку зловещей.

— Значит, раз ты думаешь как я… ты такой же, как я! Всё-таки, яблоко от яблони…

Он попытался придать своим словам оттенок гордости, словно видел в Максиме своё продолжение.

— Нет! — резко перебил его Максим. Ярость вспыхнула в нем с новой силой.

— Ты – не я! То, что я умею думать как ты, не делает меня тобой. Ты пытался подогнать мир под свои мерки, не считаясь ни с чьими чувствами. Это ты наплевал на человеческую жизнь, решив, что тебе всё дозволено. Я понял это уже давно. Я понял, что ты не собираешься меняться… ты так и дальше будешь… собой… Тем, кто готов на всё ради достижения своей цели, даже если это означает разрушение жизней других людей.

Максим замолчал, отворачиваясь и пытаясь унять дрожь в голосе. Он понимал, что разговор заходит в тупик. Отец никогда не признает своей вины, никогда не раскается. Это было в его природе – отрицать всё до конца, выгораживать себя, перекладывать ответственность на других. Чувства Максима кипели.

Вдруг тишину разорвал слабый, едва слышный стон, доносившийся из смятой машины отца. Максим вздрогнул и снова посмотрел на него, и внезапно тот произнёс слова, от которых у Максима перехватило дыхание.

— Убей меня.

Максим резко вперил в него взгляд, пытаясь понять, не ослышался ли он. Ему показалось, что он бредит, что его мозг, перегруженный горем и яростью, играет с ним злую шутку. Но взгляд отца был ясным, твёрдым, полным какой-то жуткой решимости.

— Убей меня, сын… — повторил отец, с трудом выговаривая слова. — Как видишь, мои ноги раздавлены… Я останусь инвалидом… Я не хочу быть инвалидом… Я не привык быть… слабым…

Голос отца был тихим, прерывистым, но в нем всё ещё чувствовалось то высокомерие, та непоколебимая уверенность в себе, которые всегда были его визитной карточкой. Максим смотрел на него, не мигая, пытаясь осмыслить услышанное. Неужели это действительно происходит? Неужели его отец, всемогущий властелин, привыкший всё контролировать, умоляет его о смерти?

— Прикончи меня, и ты сможешь унаследовать всю мою империю, — продолжал отец, превозмогая боль. — Я не хочу так жить… Я лишусь всего, а ты, молод, полон сил, ты сможешь держать моих людей под контролем. Всё будет твоим, Максим… Только избавь меня от этой участи.

Максим не мог поверить своим ушам. Его отец, умирая, думает только о власти и контроле. Даже перед лицом смерти его не покидают жажда наживы и стремление к величию. Эта циничная, эгоистичная речь вызвала у Максима приступ ярости.

— Ты сейчас серьёзно, отец? — спросил Максим, с трудом сдерживая гнев. — Ты предлагаешь мне застрелить тебя, а потом драться за твой пирог с твоими стервятниками? Ты действительно думаешь, что я настолько прогнил?

— Не говори глупости. Это твой долг, Макс. Ты должен продолжить дело, не дать им растащить мой бизнес по кусочкам. Ты должен…

— Я не собираюсь ничего наследовать от тебя, ничего! — перебил его Максим, не давая закончить фразу. — Твои деньги, твоя власть, твоя империя – ничто для меня. Я не хочу иметь к этому никакого отношения.

Отец посмотрел на него непонимающим, полным разочарования взглядом.

— Макс… это важно…

— Для тебя важно, отец, для тебя! — рявкнул Максим, теряя терпение. — Ты действительно заслуживаешь смерти, и, признаться, я бы убил тебя сейчас без колебаний, без сожалений, как и сотни своих врагов… Ты отнял у меня самое дорогое, разрушил мою жизнь, мою семью… Но… — Максим внезапно замолчал, и в его взгляде промелькнуло что-то, чего отец никак не ожидал увидеть. — Но я передумал!

Максим окинул отца долгим, проницательным взглядом, словно пытаясь прочитать его мысли, разглядеть скрытые мотивы. В этом взгляде было что-то жуткое, беспощадное, от чего у отца всё похолодело внутри.

— И знаешь что? — продолжал Максим, медленно и чётко выговаривая каждое слово. — Я оставлю тебя в живых, отец. Я оставлю тебя в живых, чтобы ты видел, как твоя империя падёт, как твои стервятники растащат всё по кусочкам, как твоя власть рассыплется в прах. Ты будешь жить, отец, в этом аду, который сам создал, и ты будешь мучиться, осознавая, что всё потерял. И когда ты останешься ни с чем, когда ты будешь лежать беспомощным и забытым, ты вспомнишь, благодаря кому ты всё потерял. Ты вспомнишь меня, своего сына, которого ты предал и которого ты пытался сломать. И тогда ты наконец поймёшь, что такое настоящая боль и отчаяние.

В голосе Максима не было ни злорадства, ни триумфа. Только холодная, расчётливая жестокость. Он стоял над своим отцом, как над врагом, и произносил свой приговор. Приговор, от которого у отца кровь стыла в жилах. Смерть была бы милосердием, но Максим не собирался проявлять милость. Он хотел, чтобы его отец жил и страдал, чтобы ощутил на себе всю тяжесть своих грехов.

В этот момент Максим действительно стал похож на своего отца – жестокого, беспощадного и готового на всё ради достижения своей цели. Но, в отличие от отца, Максим не искал власти и богатства. Он искал справедливости. И он был готов пойти на всё, чтобы её добиться.