Глава 51

Диана вскинула голову и увидела отца, он уже стоял у дверей, врачи безуспешно пытались его вытолкнуть, но он был непреклонен, как каменная глыба, и, кажется, они смирились с поражением.

Сначала решительно вошёл он, затем, робко оглядываясь, Карина со Станиславом. Следом, сзади, словно не решаясь вторгаться в этот интимный момент, появился Андрей со Светой.

Иван Алексеевич подошёл первым и посмотрел на ребёнка пристально, изучающе, и как-то задумчиво, с каким-то странным, нечитаемым выражением на лице. В его глазах смешались усталость, тревога и какая-то едва уловимая тень неприязни.

— Я думал она будет хоть немного похожа на тебя… — произнёс он наконец-то, словно про себя, словно озвучивая свои самые сокровенные, потаенные страхи, — а не на этого… — он запнулся, спотыкаясь о собственные слова, ощущая, как земля уходит из-под ног.

Ему хотелось выпалить "зверя", с ненавистью произнести это слово вслух. Он видел эти же волосы, такие же тёмные и кудрявые, непокорные, как у самого Максима, на том отвратительном видео, где этот человек прислал доказательство своих издевательств над его дочерью, надругательства над её телом, как символ своего права на владение ею, свою извращённую, садистскую месть. Память об этих кадрах жгла его изнутри, терзала душу, не давая покоя. Но всё-таки, с огромным усилием воли, он решил не упоминать, что он именно о нём думает. Сейчас, когда перед ним лежала крошечная, беззащитная девочка, упоминание имени Максима казалось ему кощунством.

Да, этот… Максим, как бы странно это ни звучало, помог им сбежать, задержал своего отца, такого же ублюдка, как и он сам, по мнению Ивана Алексеевича, но помог ли? Кто знает, чем была продиктована эта помощь? Такие люди, как Максим, по его мнению, не меняются. Если он был жесток, бесчеловечен, лишён каких-либо моральных принципов, то вряд ли это могло измениться в одночасье. И какими бы извращёнными ни были его чувства к Диане, любовь ли, одержимость, жажда власти, неважно. Он причинил ей боль. Иван Алексеевич был уверен, что без насилия или манипуляций с его стороны не обошлось. Максим сломал его девочку, растоптал её надежды, и эти действия непростительны.

Собрав последние силы, Иван Алексеевич выдавил из себя:

— … на этого Максима… — наконец закончил он фразу, прилагая титанические усилия, чтобы голос не дрогнул, чтобы в нем не прозвучала вся та ненависть, которая переполняла его сердце.

Он снова вперил взгляд на ребёнка, пытаясь найти в ней хоть что-то от Дианы, хоть какой-то отблеск её нежности, её доброты, её света. Но всё, что он видел, это отражение человека, которого он презирал больше всего на свете.

Встрепенулась Карина, до этого стоявшая за спиной отца.

Она подошла к Диане, сияя натянутой, но всё же ободряющей улыбкой.

— Зато не придётся делать никаких ДНК-тестов, чтобы понять кто отец… — попыталась она разрядить сгустившуюся атмосферу шуткой, но Иван Алексеевич и Андрей лишь сильнее нахмурились, их лица будто окаменели, отражая невысказанное отвращение. Станислав вопросительно взглянул на Карину, укоряя её за неуместный сарказм, а Света лишь сочувственно покачала головой, предостерегая от дальнейших необдуманных слов.

Но Карина, словно не замечая тягостного молчания, решила идти до конца.

— Ну, а что? — воскликнула она, стараясь придать голосу бодрость. — Она действительно совсем не похожа на Диану! О… смотрите, она открывает глазки!!!

И вот, будто услышав этот разговор, который ей как будто было под силу оценить, новорожденная приоткрыла веки. Сначала показались лишь узкие щёлочки, сквозь которые пробивался свет, но постепенно они расширились, открывая взору глубокие, насыщенно-синие глаза. Взгляд был необычайно серьёзен и даже суров для такого маленького создания. Ни намёка на младенческую невинность или наивность – лишь сосредоточенность и какая-то пронзительная цепкость, словно она уже пыталась понять этот мир, оценить его, взвесить все "за" и "против". Казалось, что она смотрит прямо в душу каждого присутствующего, выискивая там что-то, ей одной известное. Лёгкая суровость залегла на маленьком личике, словно она уже познала все тяготы жизни. Этот взгляд был поразительно похож на взгляд Максима в моменты задумчивости, когда он анализировал ситуацию или принимал важное решение. Диана невольно улыбнулась, замечая это сходство. В её сердце вспыхнула волна нежности и одновременно тревоги.

Карина, как зачарованная, протянула руку и обвила пальцем мягкое колечко тёмных волос на голове девочки, будто проверяя на прочность завиток:

— Глаза у неё синие… и она красивая такая… а эти колечки на голове… да она вырастет куколкой, несмотря на то, кто у неё отец… — закончила она фразу, и, решившись, потянулась к крошечной ручке.

Малышка тут же крепко схватила Карину за палец. Хватка была удивительно сильной для такого маленького существа.

В этот момент лицо Ивана Алексеевича смягчилось, взгляд стал теплее. Да и все присутствующие на миг оттаяли, словно забыв на мгновение о тёмном наследии отца этой малышки, зачарованные её невинностью и беззащитностью. Даже Андрей слегка улыбнулся, растроганный этим трогательным моментом.

Станислав, как врач-гинеколог, решил добавить профессионального спокойствия в эту эмоциональную сцену:

— Карина, дорогая, у всех деток в таком возрасте глаза кажутся синими из-за недостатка меланина. Так что, пока ей не исполнится хотя бы полгодика, а лучше год, мы точно не узнаем, какого цвета будут её глазки!

Он говорил это с улыбкой, пытаясь поддержать позитивный настрой, но в его словах звучала и научная обоснованность, которая не позволяла увлечься поверхностными суждениями. Он понимал, что внешность ребёнка будет меняться и дальше, и делать окончательные выводы сейчас преждевременно.

Андрей, до этого стоявший немного в стороне шагнул вперёд.

— Главное, что она здорова… — пробормотал он. Его голос звучал тихо, почти неслышно. — И что Диана в порядке. Всё остальное – неважно.

Света, стоявшая рядом с Андреем, кивнула в знак согласия. Она протянула руку и коснулась плеча Дианы, выражая свою поддержку.

— Ты сильная, Диана. Ты справишься. Мы все будем рядом, чтобы помочь тебе.

Иван Алексеевич сделал шаг вперёд, и взгляд его снова приковался к внучке. В памяти, как назло, всплыл их последний, исполненный изощрённой жестокости разговор с Ротвейлером – с Максимом.

Он словно видел перед собой самодовольное лицо этого ублюдка, слышал его мерзкий, издевательский голос и эти слова, слова, разрывающие душу:

«Если тебя интересует, затрахал ли я твою дочь, Иван Алексеевич, да, я это сделал… И знаешь, Диане тоже понравилось, представляешь?»

Кулаки непроизвольно сжались в бессильной ярости. Максим… Этот Максим методично, хладнокровно делал всё, чтобы Иван Алексеевич захлебнулся в горечи и унижении. И вот, плод этого садистского акта смотрел на него своими пронзительными, всевидящими синими глазами. Его сердце разрывалось от противоречивых чувств.

Девочка не виновата, безусловно, в том, что её отцом оказался такой отвратительный подонок. Но она была его копией, частицей его самого, носителем его генов, его извращённой крови. Как он мог забыть об этом? Как мог примириться с тем, что эта кроха, сама того не ведая, напоминала ему о самом страшном кошмаре в его жизни?

Собрав остатки самообладания, Иван Алексеевич шагнул ближе к Диане. Голос его звучал неожиданно хрипло:

— Дай мне подержать её…

Диана нерешительно посмотрела на отца, затем на дочь, будто боясь расстаться с ней хоть на мгновение. В её глазах плескалось отчаяние. Потом как будто приняв какое-то важное решение, она опустила голову и легонько коснулась губами нежной кожи на лбу дочери.

С невероятной осторожностью, боясь причинить ей малейший вред, она передала малышку отцу, шепнув одними губами:

— Держи аккуратнее, она очень хрупкая.

Ком подступил к горлу Ивана Алексеевича, когда он принял на руки это маленькое, беззащитное тельце. Она казалась такой хрупкой, невесомой, почти нереальной. Он ощущал её тепло, тонкий аромат младенца, но всё это обжигало его, как напоминание о случившемся. Взгляд этих пронзительных синих глаз был таким цепким, таким внимательным, что он невольно отводил свой.

Он никогда не видел Максима вблизи, не смотрел ему в глаза лично, но почему-то чувствовал, что именно этот взгляд, полный скрытой силы, был присущ отцу девочки. Он рассматривал личико, пытаясь найти в нем что-то от Дианы, что-то своё. Коснулся кончиками пальцев мягких, тёмных завитков. Да, сомнений не оставалось, она была его дочерью, даже невооружённым взглядом можно было определить, чья она. И самое важное, что ему теперь предстояло сделать, – это полюбить её. Полюбить дочь своего врага, внучку от его кровной, недавно обретённой дочери. И эта задача казалась просто непосильной, невыполнимой.

Он смотрел на девочку, на её безмятежное лицо, и понимал, что она – чистый лист, на котором ещё не написано ни одной строчки. Она не виновата в грехах отца, в страданиях матери. Но сможет ли он забыть об этом? Сможет ли полюбить её, не видя перед собой призрак Максима? В этот момент он осознал, что это будет самая сложная битва в его жизни – битва с самим собой, со своей ненавистью и предубеждениями. Битва за будущее этой маленькой девочки, за будущее своей семьи.

И тут, совершенно неожиданно, Иван Алексеевич задал вопрос, который, казалось, витал в воздухе, но никто не решался озвучить:

— Как ты хочешь назвать девочку?

Вопрос повис в воздухе между всеми присутствующими. Диана, встрепенувшись, удивлённо посмотрела на отца. Имя… Она ведь даже не задумывалась об этом.

Но вдруг в её голове возникло одно-единственное имя. Имя, которое, казалось, жило в ней с самого начала. Имя, которое было связано с Максимом. Имя его матери.

Диана помнила рассказы Максима о матери, о её доброте, о её любви. Она знала, что Максим очень любил свою мать, и что её смерть стала для него огромной трагедией. Она знала, как он на неё похож.

И сейчас, глядя на свою дочь, такую маленькую и беззащитную, Диана вдруг почувствовала потребность увековечить память о человеке, который, возможно, мог бы стать хорошей бабушкой для этой девочки. Она хотела, чтобы в их семье всегда помнили о том, что даже в самых тёмных сердцах может жить добро.

— Виктория… — прошептала Диана, принимая на руки дочь и прижимая её к себе. — Её будут звать Виктория…

Имя, как заклинание, наполнило палату теплом и светом. Виктория… Победа. Победа над тьмой, над ненавистью, над прошлым.

Диана смотрела на невинное личико дочери, и её сердце наполнялось любовью. Да, отец это крохи – сложный человек, порой жестокий и беспринципный. Но он же и безумно любит их, она это знала. И она любила его не меньше. И сейчас, когда он был так далеко, на другом континенте, ей захотелось, чтобы их дочь носила имя его матери.

— Хорошее имя, — поддержал Иван Алексеевич и улыбнулся. В его глазах появились искорки тепла и надежды.

— Виктория… Красивое имя, — проговорила Карина, с нежностью глядя на новорожденную.

— Ей очень идёт, — добавила Света, улыбаясь Диане.

— Имя победительницы, — заключил Станислав.

Внезапно дверь палаты распахнулась, и на пороге появились две мексиканки в белых халатах. Они заговорили на английском.

— Извините, дамы и господа, — произнесла одна из них, с улыбкой глядя на Диану. — Время посещения закончилось, нужно научить молодую маму кормить грудью ребёнка.

Диана поняла, что им пора уходить. Ей действительно нужно было научиться этому.

— Да, конечно, — кивнула Диана, отвечая на английском и немного смущаясь.

Иван Алексеевич в последний раз пристально посмотрел на внучку, словно пытаясь запомнить каждую чёрточку её лица.

— Мы ещё придем, — буркнул он, повернувшись к выходу. — Скажи, когда можно будет вернуться.

— Конечно, — улыбнулась Диана. — Обязательно! Я буду ждать.

Карина, Света, Андрей и Станислав, попрощавшись с Дианой, один за другим вышли из палаты. В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим писком медицинского оборудования.

Две мексиканки в белоснежных халатах приблизились к Диане, излучая профессиональное спокойствие и доброжелательность.

Одна из них, с мягкой улыбкой, произнесла:

— Итак, дорогая, сейчас мы покажем вам, как правильно кормить вашу малышку. Это очень важный и прекрасный момент в жизни матери и ребёнка.

Они говорили на чистом английском, объясняя все движения плавно и чётко. Сначала медсестра помогла Диане занять удобное положение в кресле, подложив под спину мягкую подушку. Затем, бережно взяв Вику на руки, расположила её личиком к груди матери.

— Важно, чтобы головка ребёнка находилась на одной линии с телом, — объяснила вторая медсестра, поправляя крошечное тельце ребёнка. — И чтобы она не просто касалась груди, а широко открывала ротик, захватывая не только сосок, но и ареолу.

Диана, немного неуверенно, последовала их советам. Она прикоснулась соском к губам дочери, ожидая её реакции. Малышка, словно почувствовав долгожданное тепло, инстинктивно повернула голову и широко открыла ротик. Диана почувствовала легкий дискомфорт, но тут же уловила правильный захват. Медсестры одобрительно кивнули.

— Вот так, отлично! — воскликнула одна из них. — Теперь просто расслабьтесь и наслаждайтесь моментом.

Они оставались рядом, наблюдая за процессом кормления, внося небольшие коррективы и подбадривая Диану. Через некоторое время, убедившись, что всё идёт хорошо, они тихо удалились, оставив Диану наедине с дочерью.

Диана смотрела на дочку, прильнувшую к её груди. Малышка жадно причмокивала, с удовольствием поглощая драгоценное молоко. У Дианы разливалось нежное, странное чувство. Она чувствовала себя всесильной, способной дать жизнь и защиту этому маленькому существу.

Внезапно, её охватила тоска. Ей стало невыносимо жаль, что Максим сейчас далеко, что он не видит их дочь. Не видит, какая она хорошенькая, как она похожа на него.

Она аккуратно погладила её по мягким, тёмным завиткам, чувствуя, как её переполняет любовь. Улыбка тронула её губы, но глаза наполнились слезами. Слезами радости, слезами горечи, слезами надежды.

Она прошептала, обращаясь к своей дочери, но словно посылая послание Максиму:

— Каким бы ни был твой отец, кроха, этот мужчина – единственный, кто мне нужен. И я обещаю тебе, мы обязательно будем все вместе. Я сделаю всё, чтобы мы стали семьёй.