Глава 55

Максим, привыкший действовать молниеносно, не терял ни минуты. Уже через несколько часов частный борт с Максимом, Виктором и командой верных людей на борту взмывал в небо над Москвой, держа курс на Мексику. Деньги не имели значения, когда речь шла о возвращении Дианы и их дочери. Арендованные самолёты, подкупленные чиновники, фальшивые документы – всё работало как отлаженный механизм под руководством человека, привыкшего добиваться своего любой ценой.

В Гвадалахаре их уже ждала группа местных связных, подготовленная Виктором. Информацию об особняке Корнеева получили быстро – просторная вилла в тихом, фешенебельном районе на окраине города. Подъехав к высоким кованым воротам, Максим почувствовал, как внутри нарастает напряжение.

К ним вышел пожилой дворецкий в безупречном смокинге. Завидев их, он начал что-то торопливо лепетать на английском, с плохо скрываемым раздражением:

— Прошу прощения, здесь идёт строительство. Пожалуйста, немедленно уходите.

Максим холодно взглянул на дворецкого. Его люди, как по команде, выхватили оружие.

Виктор, с неизменной иронией в глазах, повторил по-английски, чётко выговаривая каждое слово:

— Откройте ворота. Сейчас же!

Дворецкий, побледнев, отступил назад. За воротами показались несколько вооружённых мексиканцев, явно наёмники Корнеева.

Один из них выступил вперёд, пытаясь сохранить видимость спокойствия:

— Господа, этот дом продаётся. Вы ошиблись. Здесь нет ничего для вас.

Максим вперил в него ледяной взгляд.

— Нам не нужны деньги. Мы пришли за своим. Отойдите.

Мексиканцы, оценив численное превосходство прибывших и их явную готовность к жёстким мерам, неохотно расступились.

Проезжая по длинной аллее, Максим повернулся к Виктору.

— "Выставлен на продажу"? Что-то тут нечисто.

Виктор приподнял бровь, но, увидев напряжённое лицо Максима, нахмурился.

— Пошли внутрь. Нужно проверить.

Он кивнул, и когда автомобиль с визгом остановился перед массивными дверями особняка Корнеева, двое огромных ротвейлера, Люцифер и Демон, выскочили из машины. Их мощные тела и зловещий вид вселяли страх в сердца мексиканцев.

— Искать! — скомандовал Максим своим псам.

Псы, принюхиваясь, рванули к главному входу, готовые разорвать любого, кто попытается их остановить.

Максим выскочил из машины, следом за ними, его глаза метали молнии. Оружие в его руках – продолжение его ярости, его решимости. Виктор, как всегда хладнокровный, следовал за ним по пятам, окружённый плотным кольцом телохранителей.

Внутри дома царил искусственный покой, нарушаемый лишь тихим шелестом листвы за окнами. Но стоило Максиму и его команде ворваться внутрь, как этот покой был разорван в клочья.

Робкие служанки, с криками и лепетом на мексиканском, заметались по коридорам, пытаясь скрыться от незваных гостей. Увидев направленное на них оружие, они поспешили ретироваться через заднюю дверь, оставляя за собой лишь шлейф испуга.

— Открыть все двери справа! — прорычал Максим, не отрывая взгляда от просторного холла с множеством дверей. — Я иду налево.

Он двинулся вперёд, как танк, сметая всё на своем пути. Нога, обутая в дорогой ботинок, с лёгкостью выбивала двери, не оставляя им ни единого шанса. Дерево разлеталось в щепки. Ему было плевать на антиквариат, на дорогую мебель, на целостность этого проклятого дома.

Безумие и решимость плескались в его глазах, затмевая собой всё остальное. Он вернёт Диану и их дочь, он вернёт своё счастье, свой смысл существования. Чего бы это ему ни стоило.

Комната за комнатой, он врывался в чужие покои, осматривая каждый угол с лихорадочной надеждой. Но везде его ждала лишь пустота. Роскошные спальни, обставленные с безвкусной помпезностью, кабинеты, заваленные документами, гостиные с дорогими, но бездушными предметами интерьера – нигде не было и следа его любимой, его девочки. В груди Максима нарастала паника. С каждой пустой комнатой его отчаяние становилось всё более ощутимым, как свинцовый груз, давящий на плечи. Он чувствовал здесь присутствие Корнеева, чувствовал его лживое спокойствие, но Дианы нигде не было. Её отсутствие вопило из каждого уголка этого проклятого дома.

Спустя несколько мучительных минут, за которые Максим успел состариться на несколько лет, он вернулся в холл. Его лицо было искажено отчаянием, голос охрип от напряжения.

— Здесь… здесь ничего нет! — прохрипел он, обращаясь к Виктору.

Виктор, вместе со своей командой, закончил осмотр правой части первого этажа. Он хмуро кивнул, подтверждая слова Максима.

— Ничего, Макс, второй этаж, — спокойно произнёс он, хотя в глазах тоже читалось беспокойство.

И в этот самый момент, словно в ответ на их слова, из глубины дома донёсся яростный лай собак.

Максим, услышав лай, замер, словно его поразил разряд тока. Надежда, слабая искорка, вспыхнула в его измученном сердце.

— Они что-то учуяли… — прошептал он, и эта надежда, всепоглощающая и неудержимая, затопила его.

Не обращая внимания на предостерегающий крик Виктора, оставшийся где-то позади, Максим с маниакальной скоростью бросился к лестнице, как одержимый. Его гнала только одна мысль – Диана. Ребёнок.

Он ворвался в комнату, откуда доносился лай ротвейлеров, и в один миг остолбенел. Судя по всему, это была спальня, в которой Диана жила с дочерью. Обои с детским рисунком, маленькая кроватка, уставленная мягкими игрушками, кресло-качалка – всё говорило о том, что здесь они жили. Но Дианы и ребёнка нигде не было.

Максим спрятал оружие и обвёл взглядом комнату, пытаясь ухватиться хоть за какую-то зацепку, хоть какой-то след. Вещи были разбросаны, словно их торопливо, в панике собирали. Ящики комода полуоткрыты, дверцы шкафа распахнуты. Он увидел на полу стопку детских вещей… пеленки, ползунки, бодики… Сердце болезненно сжалось. Его охватило такое щемящее чувство тоски и отчаяния, что он едва удержался на ногах.

Он рухнул на колени возле кровати, где лежали эти вещи, и дрожащей рукой прикоснулся к маленькому бодику с вышитым зайчиком. Он поднёс ткань к носу и жадно вдохнул. Вот так пахла его дочь? Лёгкий, сладковатый аромат детской присыпки смешивался с едва уловимым запахом молока. Невероятно… и ужасно больно… что их нет рядом, что он не может взять её на руки, обнять, почувствовать тепло маленького тельца. Максима накрыла новая волна боли и отчаяния. Он не видел её, не держал, не чувствовал родной запах.

Заметив женские вещи, разбросанные на кресле, он понял, что они принадлежат Диане. Поднявшись с колен, он шатаясь подошёл к комоду, где небрежно валялось какое-то платье. Снова приблизился, закрыл глаза и вдохнул – это был неповторимый запах Дианы, смешанный с едва уловимым ароматом его дочери.

Виктор ворвался в комнату в тот самый момент, когда Максим находился на грани нервного срыва.

— Макс, их нигде нет… дом пуст… судя по всему, они успели сбежать несколько часов назад, возможно, уже улетели… и мы не знаем куда...

От этих слов Максиму захотелось завыть, как раненому зверю. Глухо, безнадёжно, отчаянно. Он почувствовал, как внутри него что-то лопается, как рвётся связь с реальностью, оставляя лишь зияющую пустоту, заполненную яростью и бессильной злобой.

Он медленно поднял голову, и Виктор отшатнулся, увидев выражение его лица. В глазах Максима бушевала такая ярость, что казалось, он готов испепелить всё вокруг.

— Я готов убить Корнеева собственными руками, Виктор, понимаешь? — прорычал он, чеканя каждое слово. — Я, сука, готов разорвать его в клочья, не застрелить, не с помощью собак, голыми руками… Я хочу пытать его, пока он не взмолит о пощаде, пока он не заплатит за каждый час, каждый день разлуки с Дианой и моей дочерью. Я вырву его сердце и скормлю его собственным псам. Я клянусь, Виктор, я превращу его жизнь в ад.

С этими словами Максим, как зверь, мечущийся в клетке, стал метался по комнате. Искры ярости плясали в его глазах, а отчаяние впивалось в самое сердце. Он готов был крушить всё вокруг, лишь бы выплеснуть этот ураган боли и злости, который бушевал внутри него.

Слова Виктора вернули его к суровой реальности: Дианы и его дочери здесь нет. Они ускользнули оставив лишь эхо своего присутствия в разбросанных вещах и еле уловимом запахе ребёнка.

Он, привыкший всегда контролировать ситуацию, оказался бессилен. Его железная хватка рассыпалась, оставляя лишь горький привкус поражения. Паника, холодная и липкая, подкрадывалась к нему, оплетая разум своими щупальцами.

Взяв себя в руки, он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь, пробиравшую всё тело. Его взгляд вновь скользнул по детской кроватке, по стопке вещей, усыпанных невинными рисунками. Он снова почувствовал этот пронзительный укол отчаяния, осознавая, что всего этого он был лишён.

Но вдруг, сквозь пелену, Максим услышал лай – яростный, настойчивый лай Люцифера и Демона. Собаки явно на что-то указывали. Он обернулся и увидел, что псы, возбужденно поскуливая, уставились на большой, заваленный подушками диван у стены. Они метались вокруг него, царапая обивку когтями и неистово лая.

Максим нахмурился, не понимая, что происходит. Собаки никогда не вели себя подобным образом без причины. В их глазах горел какой-то азарт, словно они напали на след добычи.

— Что там? — прорычал он, переводя взгляд с собак на диван.

Виктор, с нескрываемым удивлением, подошёл ближе и осмотрел диван.

— Не знаю, Макс. Просто диван.

Но Максим уже не слушал. Инстинкт, обострившаяся интуиция подсказывали ему, что собаки нашли что-то важное. Он оттолкнул Виктора в сторону и с яростью сорвал подушки с дивана, бросая их на пол.

Максим опустился на колени и начал ощупывать диван, тщательно исследуя каждый миллиметр поверхности. И вдруг его пальцы наткнулись на что-то мягкое, спрятанное между обивкой и деревянным каркасом дивана. Это было что-то маленькое, свёрнутое в комок.

Он замер, и сердце бешено заколотилось. С замиранием сердца Максим потянул за край ткани и вытащил из-под дивана свёрнутый в несколько раз детский бодик. Он развернул его и увидел завёрнутую в несколько раз туалетную бумагу.

Максим нахмурился, недоумевая, зачем прятать клочок бумаги в детской одежде. Открыв туалетную бумагу, он едва сдержал крик. Из неё выпал клок волос. Тёмный, детский завиток. Кудрявая маленькая прядка волос его дочери. Невозможно… Он словно почувствовал её запах, её нежное прикосновение.

— Боже… Диана… мой ангел, — прохрипел Максим, не в силах оторвать взгляд от этой пряди.

Время остановилось. Эта маленькая прядка была почти такого же цвета, такой же структуры, как и его собственные кудрявые волосы. Только… нежнее и на тон светлее. Сердце забилось сильнее, болезненнее. Его ребёнок. Такое маленькое вещественное доказательство её существования, её невинности, её бесконечной ценности.

С дрожащими руками он развернул бумагу полностью. Сердце замерло в предчувствии. Буквы, написанные торопливым, отчаянным почерком Дианы, сложились в слова, пронзающие его насквозь:

«Максим, ищи нас там, где больше всего белых людей. Только не Европа! Пожалуйста, не убивай моего отца, я люблю вас всех. Найди нас, я жду тебя…»

Максим невольно прохрипел, задыхаясь от волны нахлынувших эмоций. Надежда, отчаяние, ярость, нежность – всё смешалось в огненном коктейле. И где её искать? В Америке, в Австралии, в Канаде? Бескрайние континенты, миллионы лиц… Сколько лет он потратит на поиски?

— Ты просишь невозможное, волчонок, просто… невозможное… — прошептал он, понимая, что эти бесконечные поиски, эта мольба Дианы не убивать её отца – это просто непосильная задача. Практически невозможная задача. Как он может сдерживать своё обещание, если его единственное желание – задушить Корнеева на месте? Уничтожить. Вырвать из него жизнь по частям, за каждую секунду разлуки с Дианой и его дочерью.

Как он может обещать пощаду тому, кто посмел отобрать у него самое ценное? Как он может сдерживать свою ярость, когда она клокочет внутри, грозясь вырваться наружу и уничтожить всё на своём пути? Вопрос, который эхом отдавался в его сознании..

Виктор, наблюдавший за ним с тревогой, приблизился и осторожно положил руку ему на плечо.

— Макс, что там? Она что-то написала? — спросил он тихо, стараясь не нарушить хрупкую атмосферу отчаяния и надежды, которая витала в комнате.

Максим поднял на него взгляд, полный боли и ярости, и протянул клочок бумаги Виктору:

— Читай… — прорычал он, голос сорвался.

Виктор пробежался глазами по строкам, и его лицо помрачнело.

— Это… это невероятно… нужно составить план, Макс… мы найдем их… — проговорил он, стараясь придать своим словам уверенность.

Но Максим уже не слушал. Он стоял на коленях, прижимая к груди прядь волос своей дочери, словно это было самое ценное сокровище в мире. В его голове бушевала буря мыслей и чувств. С одной стороны – надежда, слабая искорка, дающая силы двигаться вперёд. С другой – ярость и жажда мести, готовые поглотить его целиком. И между ними – невыполнимая просьба Дианы.

Потом, Максим резко откинул голову и горько рассмеялся, и в этом смехе слышалось отчаяние, граничащее с безумием:

— Она просит пощадить его, представляешь, Виктор? Пощадить Корнеева?

Виктор понимающе покачал головой, не отводя взгляда от Максима. Он знал, что каждое слово, каждый жест сейчас имеет значение. Он понимал, что внутри Максима бушует не просто гнев, а настоящая буря эмоций, способная его уничтожить.

— Как я могу пощадить его, если я готов вырвать его сердце голыми руками?

Голос Максима дрожал, но в нем сквозили стальные нотки решимости. Ярость в его глазах была такой обжигающей, что Виктору казалось, будто он может видеть огонь, пляшущий в его зрачках. Он знал, что Максиму сейчас нужна не логика, а понимание. Поддержка. Кто-то, кто разделит с ним его боль и поможет направить ярость в нужное русло.

Виктор протянул Максиму бумагу с посланием Дианы. Медленно, словно боясь сломать хрупкую надежду, Максим завернул прядь волос дочери обратно в туалетную бумагу. Затем, с нежностью и трепетом, достал детский бодик и спрятал в него эту хрупкую надежду. Не раздумывая, он запрятал бодик под свою куртку, прямо под самое сердце. Пусть стучит рядом с его сердцем, как напоминание о том, что у него есть дочь, что у него есть Диана, и что он не остановится ни перед чем, чтобы вернуть их.

В отчаянии он откинулся спиной на диван и вцепился пальцами в свои волосы, с силой сжимая их в кулаках. Ему казалось, что только причиняя себе боль, он сможет удержаться на краю безумия, не дать тьме поглотить его целиком. Этот физический импульс, это небольшое, намеренно причинённое страдание помогало собрать мысли в кучу.

— Сколько времени нам понадобится, чтобы найти Диану? — прохрипел Максим, не разжимая пальцы, вцепившиеся в его волосы. Голос был приглушённый.

Виктор замялся, не зная, как подобрать слова. Он понимал, что сейчас любое неосторожное слово может обрушить и без того хрупкую конструкцию надежды, которую они пытались выстроить.

— Два года… три года… год… — неуверенно начал Виктор, — …вообще, всё зависит от удачи… и от того, насколько хорошо Корнеев замёл следы.

Максим издал тихий, звериный вой, полный боли и отчаяния. Он понимал, что Корнеев переиграл его. Чёртов старый лис. Он, привыкший всегда быть на шаг впереди, всегда контролировать ситуацию, вдруг оказался в роли жертвы, пешкой в чужой игре. Его переиграл этот мерзкий Корнеев. Враг. Убийца его брата. И, твою мать, отец его любимой женщины, той, к чьим ногам он готов был положить весь мир. Лицемерный, подлый старик.

Виктор продолжил, стараясь говорить спокойно и уверенно:

— Честно, Макс, мы не думали, что Корнеев окажется таким ловким, что он так быстро узнает о твоем приезде… Мы недооценили его влияние и его связи.

— Тут нет ничего удивительного… — прохрипел Максим, отпуская свои волосы и откидываясь на диван. Он невидящим взглядом смотрел в потолок, словно пытаясь найти там ответы на свои вопросы. — Посмотри на нас, мы же не мексиканцы, чтобы слиться с толпой. Кого надо, подкупил, по внешности всё узнал… А если он знает о моей гетерохромии… то тем более я не остался незамеченным. Надо было надеть линзы или очки… Но я не думал об этом в тот момент… Мне нужна была Диана, и всё. Эта одержимость ослепила меня. Я думал только о ней, о ребёнке, идиот. Я оставил слишком много следов.

Максим закрыл глаза, пытаясь унять дрожь, охватившую его тело. Он чувствовал себя опустошённым, выпотрошенным. Ярость и отчаяние разрывали его изнутри, оставляя после себя лишь зияющую пустоту. Он презирал себя за то, что позволил страсти ослепить его и за то, что дал Корнееву шанс сбежать с Дианой и его дочерью. Он боялся, что эта ошибка будет стоить ему всего.