Глава 13

Ротвейлер наблюдал за Дианой в камеры наблюдения. В его взгляде читалась неприкрытая ярость, губы были плотно сжаты в тонкую линию. Он видел, как она молит, как рыдает, как вздрагивает по ночам, как умоляет его освободить её, уверяет его, что она — случайная жертва, что она не Карина. Его пальцы судорожно сжимали край стола. Но он был беспощаден и холоден, как стальное лезвие.

Диана, свернувшись калачиком на жёстком матрасе, казалась крошечной и беззащитной. Она уже потеряла счёт дням, проведённым в этой затхлой, сырой камере. Прошла неделя, или больше? Она точно не знала. Единственным её собеседником была гнетущая тишина, нарушаемая лишь редкими скрежетами и шорохами, которые заставляли её вздрагивать и прижиматься к стене.

Ротвейлер, наблюдавший за ней, желал только одного — отмщения. Она заплатит за смерть его брата, и если она сломается, он добьётся своего. Он наслаждался её страданиями, каждым её вздохом, каждой слезинкой. Он чувствовал, как её боль питает его ненависть, даёт ему силы продолжать свою игру.

Диана, несмотря на отчаяние, продолжала искать способ вырваться из этого ада. Она изучала каждый звук, каждую тень, каждую трещинку в стене. Она пыталась предугадать действия Ротвейлера, понять логику его безумия. Она знала, что её единственный шанс — это использовать его ненависть против него самого. Она должна была стать для него не просто жертвой, а зеркалом, отражающим его собственную боль, его собственную жестокость.

— Я знаю… что ты слышишь меня… я не сдамся… никогда не сдамся… отпусти меня… иначе ты пожалеешь… — обратилась она к нему, глядя прямо в камеру.

Ротвейлер усмехнулся, услышав её слова.

— Пожалею? Ты, жалкая пленница, угрожаешь мне? — прозвучал его голос в динамике, установленном в камере.

Диана вздрогнула, но не отвела взгляд от камеры.

— Да… я не Карина, я — Диана… я не твоя собственность, я не твоя жертва, отпусти меня, по-хорошему… — Диана неотрывно смотрела на камеру, сжимая руки в кулак, — Ты зверь, самый настоящий зверь…

Ротвейлер расхохотался, его смех эхом разнёсся по камере, обрушиваясь на Диану волной леденящего ужаса.

— Да, зверь, Диана. Я — зверь. Может ты забыла, что зверь всегда охотится за своей добычей? И ты, Диана, моя добыча. Твои мольбы лишь развлекают меня, твои угрозы забавляют. Ты думаешь, я отпущу тебя? Наивная. Ты заплатишь за то, что твой отец убил моего брата. За то, что ты вообще существуешь.

Диана, почувствовала, как внутри всё сжимается от отчаяния, но она сделала над собой усилие и продолжила:

— Ты ошибаешься. Я не та, кого ты ищешь. Ты ищешь призрака, порождённого твоей болью. Я не могу искупить вину, которой не совершала. Отпусти меня, и ты сможешь начать залечивать свои раны. Остановись, пока не стало слишком поздно.

Ротвейлер замолчал. В камере повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Дианы. Несколько долгих минут он молчал, словно обдумывая её слова. Затем в динамике раздался его тихий, зловещий голос:

— Ты говоришь красиво, Диана. Но слова — это всего лишь слова. Если я не сломаю тебя таким способом… я использую более изощрённый… и поверь, тебе он вряд ли понравиться… Карина…

— УБЛЮДОК! — взревела она вскакивая с кровати, — Ты грёбаный ублюдок… я не Карина, я не имею никакого отношения к её отцу… просто сдохни, сукин сын!

Диана задыхалась от ярости. Она колотила кулаками об мягкую обивку стены, почти до крови стирая кожу, кричала, вопила, пока не сорвала голос. Её отчаяние выплёскивалось наружу в дикой, неуправляемой ярости. Она была готова скорее умереть, чем сломаться под взглядом этого садиста. Внутри неё пылал огонь, разгорающийся от несправедливости, от беспомощности, от осознания того, что её жизнь висит на волоске, зависит от прихоти этого безумца.

— Успокоилась? — услышала она его голос с динамика, этот ужасный, ненавистный голос.

— Чего ты хочешь? — прошептала она, стараясь придать своему голосу хоть какую-то уверенность, — Чего ты добьёшься, растоптав мою личность? Разве это вернёт твоего брата? Разве это залечит твою боль? Ты лишь застрянешь в этом кошмаре навсегда, и ненависть будет грызть тебя изнутри.

Ротвейлер молчал. Диана чувствовала, как он колеблется. Может быть, её слова действительно задели его, заставили задуматься. Может быть, в глубине его измученной души ещё осталось немного человечности. Она должна была использовать эту возможность, пока она есть.

— Я не Карина, — продолжала она, стараясь говорить спокойно и убедительно. — Я — сирота, я выросла в детском доме… я понятия не имею, почему Карина как две капли воды похожа на меня, но я — Диана, и истинную Карину, дочь твоего врага ты упустил, схватив не ту жертву…

— Не заговаривай мне зубы, — прошипел Ротвейлер. — Ты лжёшь, твой отец убил моего брата, а значит, ты должна заплатить. Ты — самое дорогое что у него есть… только я не стану тебя убивать, я растопчу твою душу, я превращу тебя в тень… ты будешь умолять меня о пощаде…

— Ты не добьёшься этого, — твёрдо ответила девушка глядя на камеру, словно пытаясь заглянуть в глаза Ротвейлеру. — Нет смысла умолять у такого ублюдка… и я не стану…

— Это мы ещё посмотрим…

После этих слов в камере снова воцарилась тишина. Диана знала, что он не отступит так просто. Она чувствовала его злобу, его решимость сломить её. Но она также знала, что не даст ему этой победы. Она будет бороться до последнего вздоха, до последней капли крови. Она не позволит ему превратить себя в сломанную куклу, в тень самой себя.

Ротвейлер сидел за камерой наблюдения, яростно сверля девушку взглядом. Его челюсти напряглись, желваки заиграли на скулах. Такая с виду хрупкая, всячески пыталась сопротивляться, и это выводило из себя, нужно было придумать что-то новое, унизить её ниже плинтуса, так, чтобы ей самой не захотелось жить. Он позвал помощника, выполняющего все грязные поручения.

— Она ела то, что я приказывал? — процедил он сквозь зубы, не отрываясь от экрана монитора.

— Да, босс. Как по часам. Ни разу не отказалась, хоть и видно было, что даётся ей это с трудом, — ответил помощник, стараясь не смотреть в глаза разъярённому Ротвейлеру.

— Отлично… подготовь тогда самые изысканные блюда… после той бурды, что она ела… это рискованно… но я надеюсь, что она отреагирует так, как нужно…

Уголки его губ приподнялись в предвкушающей усмешке. Он знал, что Диана голодна, истощена, но полна гордости и решимости. И именно эту гордость он намеревался растоптать. Еда — это базовый инстинкт, особенно та, которую она больше никогда в своей жизни не увидит. Единственное, чего он ждал в этот момент — её ярости. Ярости, что она больше никогда так питаться не будет.

Виктор снова возник из тени, незримый наблюдатель в этом театре страстей.

— Макс, клянусь, да трахни ты её уже! Сам измучился, зачем выдумывать сложные схемы, когда решение на поверхности? Ребёнок от врага — идеальная месть. Зачем изобретать велосипед?

— Пока воздержусь, — отрезал Ротвейлер, не отрывая взгляда от Дианы на экране, — Я хочу растоптать её, превратить в ничтожество. Твой вариант — запасной.

— Ты наказываешь её своей одержимостью, тебе не кажется?

— Нет, — холодно бросил Ротвейлер, — Я осуществляю свой план.

— Ты лжёшь себе, — усмехнулся Виктор, сокращая расстояние между ними.

— Не твоё дело, — рявкнул Ротвейлер, не отводя глаз от монитора, где Диана, свернувшись клубком, дремала на жёстком матрасе. Он видел, как её тело содрогается во сне, как тень ужаса искажает её лицо. На миг в его сердце шевельнулось что-то похожее на жалость, но он тут же придавил это чувство. Сострадание — удел слабых, а он не мог позволить себе слабость. Не сейчас, когда цель так близка.

— Не влюбись в неё, — тихо предостерёг Виктор, неотрывно наблюдая за этой сценой.

Ротвейлер резко обернулся, прожигая его взглядом, полным ненависти.

— Ротвейлер не умеет любить, — прорычал он, чувствуя, как ярость захлёстывает его. Челюсти сжались, мышцы на шее напряглись.

— А Макс? Макс умеет любить? — Виктор вопросительно вскинул бровь, словно сомневаясь, что Макс давно похоронен внутри.

Ротвейлер издал утробный рык, не в силах сдержать гнев, клокочущий внутри.

— Макса больше нет. Забудь о нём. Есть только Ротвейлер. И точка!

Виктор лишь пожал плечами, отступая на шаг назад. Он знал, что лучше не злить Ротвейлера, когда тот находится в таком состоянии. Ярость застилала ему глаза, делала непредсказуемым и опасным. Виктор понимал, что ненависть Ротвейлера — это его топливо, его двигатель, но он также видел, что эта ненависть постепенно разрушает его изнутри.

Через несколько часов в камеру протиснулся поднос, на котором возвышались изысканные блюда: сочный стейк с кровью, лобстер, устрицы на льду, фрукты и бутылка дорогого вина. Ароматы, казалось, заполонили собой все пространство, проникли в каждую клеточку тела Дианы, вызвав неистовый голод. Диана резко подорвалась с кровати и посмотрела на это великолепие, как зачарованная, не веря своим глазам. Это была насмешка, изощрённая пытка.

— Сукин сын… ты грёбаный сукин сын, — она вскочила с кровати и стала разбрасывать еду по всей комнате, яростно кидая всё в камеру, словно в его наглое, жестокое лицо.

Вино разлилось по полу, смешиваясь с кровью от стейка и соком фруктов. Устрицы разлетелись в разные стороны, стукаясь о стены и железные двери. Диана рыдала от бессильной ярости, перемежая слёзы с проклятиями, адресованными Ротвейлеру. Она понимала, что это ловушка, что он ждёт, когда она сломается и набросится на еду, как животное. Но она не собиралась доставлять ему этого удовольствия. Она лучше умрёт от голода, чем позволит ему унизить себя.

Собрав остатки воли в кулак, Диана отвернулась от пустого подноса и села на кровать, спиной к нему. Она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на чём-то другом, на воспоминаниях о прошлом, о счастливых моментах своей жизни, когда она была свободна и беззаботна. Но голод был неумолим, он терзал её тело, проникал в её сознание, не давая ей покоя. Ароматы изысканных блюд до сих пор стояли в комнате и становились всё более навязчивыми, причиняя физическую боль. Но парадокс заключался в том, что вся еда уже была разбросана по полу.

В динамике раздался его голос, полный удовлетворения и злорадства:

— Молодец, Диана… я так надеялся на твою ярость, ты превзошла все мои ожидания…

— Что? — она обернулась к камере, не понимая о чём он.

— Вся еда испорчена… но тебе придётся всё это съесть… увы… тебя другим кормить не будут…

Диана похолодела. В голове промелькнула мысль, что это конец. Он переиграл её. Своим отказом от еды она сама подписала себе приговор. Теперь у неё не оставалось выбора. Ей придётся есть то, что она только что раскидала по грязному полу, смешанное с вином, кровью и осколками раковин.

— Ты… ты не посмеешь, — прошептала она, с ужасом глядя на камеру.

— Я посмею всё, Диана, — ответил Ротвейлер и его голос звучал как триумфальный рык. — Ты сама сделала этот выбор. Могла бы и не отказываться от угощений… а так…

Диана молчала, пытаясь осознать весь ужас своего положения. Она чувствовала, как её тело сотрясается от отвращения и страха. Она представляла себе, как ей придётся ползать по полу, собирая объедки, как она будет давиться грязной, испорченной едой. Её гордость была растоптана, её достоинство унижено. Она чувствовала себя сломленной, раздавленной, побеждённой. Но вслух она сказала другое:

— Я не возьму ни крошки… я лучше сдохну с голоду, чем подчинюсь…

Ротвейлер рассмеялся, его смех был полон злорадства и торжества.

— Как скажешь, Диана. Я не настаиваю. Просто знай, что у тебя не будет другого выбора. Голод — не тётка, он сломает даже самых гордых.

— Может тебя смерть брата сломала… а меня, не сломает ничего, тем более, такой зверь, как ты!

В камере снова наступила гнетущая тишина. Диана сидела на кровати, сжавшись в комок, пытаясь унять дрожь. Голод терзал её, но мысль о том, что ей придётся есть объедки с пола, была ещё более невыносимой. Она закрыла глаза, пытаясь отвлечься, представить себя в другом месте, в другом времени. Но образы прошлого были размытыми, далёкими, словно сон. Настоящее было жестоким и беспощадным, а будущее — туманным и пугающим.

Прошло несколько часов. Голод становился всё сильнее, он уже не просто терзал её, а буквально выгрызал внутренности, но она терпела. Диана чувствовала, как слабеет, как теряет силы. В голове начали мелькать странные мысли, видения. Ей казалось, что она слышит голоса, видит лица людей, которых никогда не знала. Она начала сомневаться в реальности происходящего, в собственном рассудке. Может быть, Ротвейлер прав, и она действительно сломается?

Собрав последние силы, Диана поднялась с кровати и подошла к камере. Она смотрела прямо в объектив, словно пытаясь увидеть лицо своего мучителя.

— Ты думаешь, что сломаешь меня, — прошептала она, — ты думаешь, что я сдамся. Но ты ошибаешься. Я сильнее, чем ты думаешь. Я выживу. И когда-нибудь я отомщу тебе за всё, что ты сделал со мной. И умолять ты будешь уже меня…