Глава 29

Он молчал, тяжело дыша, уткнувшись лицом в её шею. Его сердце бешено колотилось, отголоски пережитого безумия всё ещё пульсировали в каждой клетке тела. Он чувствовал её дрожь, слышал её сдавленные всхлипы, но не двигался, не отпускал. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя, осознать, что сейчас произошло. Месть, власть, желание — всё смешалось в единый клубок, затмив разум, превратив его в дикого зверя, ведомого лишь инстинктами. И теперь, когда буря утихла, наступила тягостная пустота, перемешанная с чувством вины и необъяснимой нежности к этой сломленной девушке, лежащей под ним. Но он яростно подавил это чувство.

Ведь иначе он не мог. Жажда растоптать Корнеева, вырвать с корнем его гордость за смерть брата, унизить до последней капли крови тем, что его плоть зародится во внуках врага, сплеталась с первобытным, хищным вожделением к Диане. Желание подчинить её целиком, запечатлеть в ней своё семя, словно клеймо, застилало разум, заглушало голос совести. Он хотел обладать ею без остатка, заклеймить не только ради мести, но и ради глубинного, звериного чувства, что лишь так Диана станет безоговорочно его. Принадлежать ему душой и телом, мыслить лишь о нём. Страх, ледяной и липкий, нашёптывал: дай ей свободу, отпусти её, и она попытается вычеркнуть его из памяти, стереть как кошмарный сон. Но ребёнок… он станет вечным якорем, неразрывной связью, навсегда соединяющей его с Дианой. И он не мог отступить, не мог противиться этой неумолимой потребности — ему нужна была Диана. Это была болезнь, одержимость, против которой разум был бессилен.

— Ты хоть понимаешь, что я могу забеременеть от тебя? — прошептала она, обжигая его ухо своим дыханием. — Может, попросишь своих всемогущих помощников раздобыть таблетки? Чтобы… чтобы эта ночь не оставила после себя ничего, кроме воспоминаний? — в голосе её звучала отчаянная мольба, надежда достучаться до его разума, до самой души.

Он оторвался от её шеи, взглянул в её глаза, полные отчаяния и ненависти. В них плескалась боль, которую он причинил, и страх перед будущим, которое он ей уготовил. Он знал, что она права. Он лишил её выбора, сломал её жизнь, заставил страдать. Но отступить он не мог. Слишком далеко зашёл.

Он приподнялся на локтях, бёдра по-прежнему властно прижимали её к матрасу, не давая ни малейшего шанса отстраниться, не покидая её тела. Большим пальцем он провёл по щеке, стирая влажные дорожки слез. В этом прикосновении не было и намёка на нежность — лишь холодный, собственнический взгляд победителя, осматривающего свой трофей, проверяющего на прочность захваченную добычу.

Его палец скользнул ниже, очерчивая линию её челюсти, словно измеряя её. Он изучал её лицо, как картограф изучает новую территорию, отмечая каждую впадинку, каждую тень, каждое проявление слабости, которую он мог бы использовать. Он видел в её страхе отражение своей власти, и это вызывало в нем нездоровое удовлетворение.

— Не нужно плакать, Диана! Я не хочу, чтобы ты была слабой… ты сильная, красивая, гордая…

Он говорил тихо, почти ласково, но в голосе не было ни капли раскаяния. Лишь стальная уверенность в своей правоте, в своей власти над ней.

— Ты выживешь, Диана. Ты станешь матерью. Ты родишь мне наследника. И этот ребёнок станет моим самым ценным сокровищем. А ты… ты будешь рядом с ним. Всегда.

Его слова звучали как приговор, как клеймо, выжженное на её коже. Диана почувствовала, как внутри поднимается волна ярости и отчаяния. Она ненавидела его, ненавидела всем сердцем, ненавидела за то, что он с ней сделал, за то, что отнял у неё свободу, за то, что обрёк на жизнь которая всегда будет напоминать ей о нём, об её унижении, об её пленении. Но она также понимала, что сейчас ей ничего не остаётся, кроме как подчиниться. Она была в его власти, и он это знал.

— Зачем он тебе? Ты богат, красив, я уверена, у твоих ног будет любая, готовая подарить наследника. Не отнимай у меня эту крохотную возможность… возможность выбора. Я не хочу его, слышишь? — в голосе звенела натянутая струна отчаяния, а внутри бушевал ураган ярости, переплетённый с обжигающей ненавистью к этому тирану. Он переступил черту, вторгся в её жизнь, словно завоеватель, не оставляя ей ни единого шанса на свободу.

Он усмехнулся, услышав её слова. В его глазах мелькнула тень боли, но она тут же исчезла, сменившись прежней холодной решимостью. Он не отступит. Он не для того шёл к этому моменту, чтобы сейчас сдаться. Ребёнок станет символом его победы, доказательством его власти над Корнеевым. А Диана… Диана станет его королевой, пленницей, но королевой.

— Ты ошибаешься, Диана, — прошептал он, наклоняясь к её уху. — Мне не нужна любая. Мне нужна ты. Только ты. И ребёнок, которого ты родишь, будет нашим ребёнком. Нашим общим сокровищем. Ты научишь его любить, а я — ненавидеть… — уголки его губ приподнялись в зловещей, почти безумной улыбке, выдающей его извращённую гордость. — Он станет орудием моей мести, моим продолжением…

Он снова вонзился в неё взглядом, прожигая её насквозь. Диана увидела в его глазах безумие, одержимость, и поняла, что он не шутит. Он действительно считает, что она и её ребёнок — его собственность, его оружие. И от этой мысли её затопила новая волна ненависти. Она готова была убить его, разорвать на части, лишь бы вырваться из его цепких лап.

— И ты думаешь, что я буду любить этого ребёнка? Да я к нему не притронусь, я отдам его другим людям на воспитание…

Гнев исказил его лицо, превратив его в маску ярости. Бедра его дёрнулись вперёд, обрушиваясь на её лоно с грубой, отчаянной силой, словно стремясь впечатать себя в самую её суть.

Диана задохнулась от стона, когда новая, всепоглощающая волна удовольствия пронзила её до самого основания, несмотря на ненависть, несмотря на его жестокость, его бескомпромиссность. Вопреки разуму, она жаждала его, отчаянно и безнадёжно, не в силах противиться дикому пламени страсти, что испепеляло их обоих.

— Не смей! — прорычал он, и в его голосе слышался утробный рык загнанного зверя. Бёдра его властно впечатывались в её лоно, оставляя жаркие, чувственные отметины. Влажное от возбуждения и его семени, лоно Дианы принимало его с яростной жадностью. Каждое движение, каждый толчок был словно печать, утверждающая его право, его волю.

— Он будет расти здесь, рядом со мной, в тепле моей заботы и любви. Ты будешь любить его, Диана. Ты будешь ласкать его своим взглядом, кормить молоком своей груди, убаюкивать колыбельными песнями, учить первым словам. Это твой долг, и ты выполнишь его, хочешь ты того или нет.

Диана застонала, откинувшись на подушку, и, вопреки клокочущей в ней ярости, ненависти, бессильно распахнула бедра, принимая его в себя до конца. Словно покорённая, она отдавалась ему без остатка, признавая его власть над собой.

— Я ненавижу тебя… ненавижу… — простонала она, уже не понимая, где заканчивается он, и где начинается она.

Он не ответил, лишь продолжал двигаться, напористо, яростно, словно стремясь выжечь в ней свою метку, доказать свою власть. В его глазах плясало безумие, смешанное с первобытной жаждой обладания. Он хотел не просто отомстить Корнееву, он хотел сломить Диану, подчинить её своей воле, сделать её своей собственностью. И сейчас, в этот момент близости, он чувствовал, что близок к цели. Она сопротивлялась, ненавидела его, но её тело предательски отвечало на его ласки, выдавая её тайные желания.

— Остановись… прошу… — Диана чувствовала, как балансирует на самом краю, не желая вновь отдаваться во власть оргазма. Но тело, предав волю, уже пульсировало жаром вокруг его члена, настойчиво предвещая неминуемое.

— Лицемерка, Диана! — прорычал он, прижимаясь к ней всем своим разгорячённым, влажным телом. Дыхание обжигало щеку, зубы терзали мочку уха, в его лёгкие жадно врывался аромат её волос. Бедра его, словно одержимые, задавали яростный, неумолимый ритм, погружаясь в её податливое, пульсирующее лоно.

— Говоришь, ненавидишь… но стоит мне прикоснуться, и ты таешь, как воск, стонешь, как в бреду, горишь… как сука в течке.

— Урод… просто урод… — простонала она, и в этот миг мышцы живота свело судорогой неистового наслаждения. Оргазм обрушился, словно лавина, затопляя сознание. Глаза распахнулись в немом, почти болезненном восторге, и тело пронзила ослепительная вспышка, выбивая из груди последний вздох.

Его рык потонул в её стоне, он почувствовал, как её тело сжимается вокруг него в конвульсиях наслаждения. Он не отстранился, но немного замедлил темп, поворачивая её голову к себе.

— Смотри на меня, Диана! Смотри… — в его голосе звучала не только страсть, но и безумная, отчаянная потребность. Он словно тонул, жаждал её спасения, её любви, её близости, как воздуха.

Диана распахнула глаза, утопая в омуте его взгляда. Два разных мира отражались в его радужках: один глаз — осколок льда, ледяная синева, другой — янтарь, горячий и пронзительный, проникающий в самую глубь души, обнажая её суть. Она не могла отвести взгляда от этого невозможного сочетания. Он был соткан из противоречий: красив, как падший ангел, притягателен, как запретный плод, опасен и жесток, неумолим в своей жажде мести. Но только от одного его присутствия у Дианы перехватывало дыхание, а сердце безумно колотилось в груди. Он подался вперёд, прожигая её взгляд своим, и тихий шёпот сорвался с его губ:

— Эти глаза ты увидишь в глазах наших детей… ты будешь принадлежать мне… всегда.

С этими словами он нашёл её губы, и поцелуй вспыхнул: жадный, влажный, всепоглощающий. Его язык, подобно пламени, обвивался вокруг её языка, а его член, с отчаянной неудержимостью, заполнял её, затапливая волной наслаждения, унося в пучину страсти, где терялся счёт времени. Его руки, горячие и властные, скользили по её телу, приподнимая бёдра, впечатывая её в себя, стремясь к полному слиянию. Диана стонала, отдаваясь каждому его толчку, пальцы судорожно впивались в его волосы, раскрывая бёдра навстречу, вверяя себя без остатка. Оргазм обрушился на неё, словно шторм, стирая границы сознания, оставляя лишь ощущение его рук, его горячих губ, его твёрдости, проникающей в самую глубину её существа.

Он продолжал двигаться в ней, пока не почувствовал, как и его самого захлёстывает волна наслаждения. Яростный стон вырвался из его груди, и он извергся в неё, оставляя в ней своё семя, свою метку, своё проклятие и свою надежду. Он замер, тяжело дыша, прижимая её к себе, словно боясь, что она исчезнет, испарится, оставив его одного в этой пучине страсти и мести.

Диана лежала под ним, обессиленная, опустошённая, но не сломленная. Ярость продолжала клокотать в её груди, но к ней примешалось какое-то новое, незнакомое чувство. Смутное подозрение, что он завладел не только её телом, но и её душой. Что он стал частью её, как бы она ни хотела этого избежать. Она чувствовала его дыхание на своей шее, горячее и влажное, обдающее кожу терпким ароматом его возбуждённого тела. В этом запахе смешивались нотки мускуса, пота и чего-то дикого, первобытного, что заставляло её кровь кипеть. Каждый выдох, обжигая кожу, вызывал непроизвольную дрожь.

Тяжесть его тела, распростёртого над ней, ощущалась как властное бремя, лишающее свободы и в то же время вызывающее странное, почти мазохистское удовольствие. Она чувствовала его сердцебиение, ровное и сильное, отдающееся вибрацией в её груди. Температура его тела казалась невыносимо высокой, словно он был охвачен внутренним пламенем.

В комнате витал густой аромат страсти: смесь их тел, пропитанных потом простыней и едва уловимого, сладковатого запаха его семени. Внутри неё она ощущала его плоть, уже не такую твёрдую, но все ещё пульсирующую, напоминающую о его триумфе.

Его семя, обжигающе горячее и липкое, медленно растекалось внутри, вызывая странную смесь отвращения и невольного трепета. Всё её существо протестовало против этой близости, против этого вторжения, против этого порабощения. Но одновременно что-то внутри неё жаждало его, тянулось к нему, как к источнику жизни, как к запретному плоду, от которого она уже откусила и не могла остановиться.

Он медленно приподнялся, отстраняясь от неё, и Диана инстинктивно попыталась отвернуться, спрятать глаза, но он не позволил. Он взял её лицо в ладони и заставил смотреть на него. В его глазах больше не было безумия, лишь усталость и какая-то странная, почти болезненная нежность.

Но взгляд его невольно скользнул ниже, на её бёдра, где между ними алели небольшие капли крови.

Кровь… алая, яркая, как символ утраченной невинности. В горле пересохло. Он знал, он догадывался, но увидеть это… увидеть доказательство её чистоты, её нетронутости, оказалось ударом под дых. Собственнические чувства, которые он и так едва сдерживал, взорвались с утроенной силой. Яростное, звериное желание заклеймить её, пометить, доказать всему миру, что она принадлежит только ему.

Он — первый. Единственный. Эта мысль пьянила, опьяняла, как самый дорогой коньяк. Он коснулся её души, вошёл в её жизнь, лишил невинности. Теперь они связаны навеки, кровью и страстью, ненавистью и… чем-то ещё, что он боялся признать даже самому себе.

Вместе с тем, откуда-то из глубины души, поднялась волна… нежности? Да, именно. Ему захотелось стереть с её лица печать страдания, укрыть от всех бед, защитить от самого себя. И это желание пугало его до чёртиков. Он не привык быть нежным, он не умел любить, он умел только брать.

Но видеть её такой — измученной, но не сломленной, гордой, даже в своём унижении, — вызывало в нём не только вожделение, но и странное восхищение. Она была его противоположностью, его антиподом, и, возможно, именно поэтому так сильно его притягивала.

Безумное желание зародить в ней жизнь, оставить после себя наследника, стало почти нестерпимым. Он хотел, чтобы часть его, часть их обоих, жила вечно, напоминая ему о победе и поражении одновременно.

Но самое главное — он хотел её. Всю. Без остатка. Душу и тело, мысли и чувства. Он хотел, чтобы она принадлежала ему безраздельно, чтобы он был для неё всем: и палачом, и спасителем, и проклятием, и надеждой.

Он сжал её лицо в ладонях, впиваясь взглядом в её глаза, пытаясь прочесть её мысли.

— Теперь ты моя, Диана, — прошептал он, и в его голосе звучало не только властное утверждение, но и невысказанная мольба. — И я никогда тебя не отпущу.

Он поцеловал её в лоб и отпустил, позволяя ей отвернуться. Диана закрыла глаза, стараясь унять дрожь, охватившую её тело. Она знала, что он прав. Она была в его власти, и он ни за что не позволит ей вырваться. Но она также знала, что не сдастся. Она будет бороться за свою свободу, за своё счастье, за право самой распоряжаться своей жизнью. И если для этого ей придётся уничтожить его, она сделает это, не дрогнув.