Глава 31

Ротвейлер застыл, словно поражённый громом. В его глазах промелькнула тень разочарования, злость, смешанная с растерянностью. Он явно не ожидал такого поворота событий. Диана же, напротив, почувствовала прилив сил. Она ухватилась за эту маленькую победу, как за шанс, как за оружие, которым она могла хоть ненадолго отсрочить неминуемое.

— А ну, иди сюда, строптивая!

Шаг хищника, и вот он уже рядом. Хватка за руку, грубая, властная, притягивающая вплотную. Миг растерянности, оброненное полотенце скользнуло по бёдрам, оставив её совершенно обнажённой под этим обжигающим взглядом.

— Что ты делаешь? — взвизгнула она, голос сорвался в ультразвук, дрожащий и жалкий.

— Проверяю, — промурлыкал он, обвивая её талию рукой, притягивая ещё ближе. Горячее дыхание опалило мочку уха, по телу пробежала предательская дрожь, дыхание сбилось. Палец скользнул вниз, по изгибу бедра, обжигая кожу. Затем — наглый, бесцеремонный — проник туда, где совсем недавно она обнаружила кровь. Мучительное, запретное удовольствие вспыхнуло яркой искрой, заставив её вздрогнуть. Она ненавидела себя, ненавидела за то, что тело откликается на его прикосновения, предаёт в самый неподходящий момент.

Он отстранился, в глазах — внимательный, изучающий взгляд. На кончике пальца — кровь. Не лгала. Действительно… месячные. Значит… он ещё не успел зародить в ней жизнь.

— Ты не беременна, это хорошо… — прошептал он, словно сам себе, а затем, склонился к её шее, осыпая её поцелуями — то невесомыми, словно касание крыла бабочки, то жадными, влажными, дразнящими нежную кожу лёгкими укусами. Оторвавшись, он прошептал ей прямо в ухо, обжигая кожу горячим дыханием и вызывая новую волну трепетного томления: — Это значит, Диана, у нас есть время… чтобы попробовать ещё раз. И ещё. И ещё… до бесконечности.

— До бесконечности? — прошептала она, голос дрожал, выдавая неверие и ужас.

В ответ он лишь сильнее прижал её к себе, и соски болезненно затвердели от одного его хриплого дыхания. Грудь обожгло касанием его сильной груди, скрытой под тканью пиджака, и тело пронзила дрожь — предательский отклик на его близость. Он — одетый и властный, а она… обнажённая и уязвимая, стыдящаяся собственной плоти, предавшей её волю.

— А если я не хочу этого ребёнка, сколько можно повторять? — слова сорвались с губ, словно плевок. Она рванулась из его хватки, щеки заполыхали багровым пламенем, а взгляд прожигал ненавистью. Каждая клеточка её тела кричала об омерзении к нему, несмотря на предательскую дрожь где-то глубоко внутри. Он обращался с ней, как с племенной кобылой, словно она — лишь сосуд, его собственность, где каждое её движение подчинено лишь его воле, его прихотям, его животным инстинктам.

— Диана… ты ещё не поняла меня? Я не спрашиваю, чего хочешь ты… я просто беру то, что хочу я… а я хочу тебя…

В его голосе не было ни тени сомнения, лишь холодная, расчётливая уверенность. Он смотрел на неё сверху вниз, словно на сломленную куклу, лишённую воли и права голоса. Она чувствовала себя раздавленной, униженной, как пойманная в капкан птица, бьющаяся в отчаянии, но бессильная вырваться на свободу. Этот мужчина, с его жестокой красотой и безграничной властью, превратил её жизнь в ад, а её тело — в поле битвы между желанием и отвращением.

Ему было мало той боли, что он ей причинял. Теперь он жаждал большего — полного подчинения, хотел превратить её и её нерождённого ребёнка в инструмент своей изощрённой мести, в продолжение своей больной воли. Но как избежать зачатия? Она знала: Ротвейлер не бросает слов на ветер. Если он задумал, он исполнит. И тогда пытка обретёт новые формы, станет ещё более мучительной. Пытка лаской, навязчивой одержимостью, когда он будет овладевать её телом, стирая воспоминания о прошлой жизни, о свободе, заполняя всё вокруг лишь собой, а её нутро — своим семенем, словно клеймом.

Она отвернулась, пытаясь скрыть слёзы, которые предательски подступали к глазам. Ей хотелось кричать, выть от бессилия, но гордость не позволяла показать ему свою слабость. Как избежать неминуемого? Как сбежать? Диана взяла себя в руки и повернулась к нему, прожигая его взглядом.

— Неужели месть за брата стоит того, чтобы превратить меня в безвольную куклу, в живой инкубатор для твоего ребёнка? Раз ты считаешь меня дочерью врага, неужели тебе не будет противно от одной мысли, что я стану матерью твоего ребёнка?

В глазах Дианы бушевал шторм, скрытый за маской ледяного спокойствия, словно перед смертельным прыжком.

Ротвейлер наслаждался этой игрой, этой дерзкой непокорностью. Захватив её в плен, он ожидал увидеть сломленную жертву, потоки слёз, мольбы о пощаде. Но вместо этого перед ним стояла девушка, отчаянно сопротивляющаяся, не желающая сдаваться, сломаться. Это разожгло в нём не просто интерес, а первобытную похоть, всепоглощающее желание, испепеляющую страсть — не только как орудие мести… но и ради самой Дианы…

Да, Корнеев подтвердил — Диана его дочь. Но какое это имело значение против бурлящего в нём желания? Он хотел её! И сейчас ему хотелось не просто унизить врага, а сделать Диану своей, безоговорочно, навеки, пригвоздив к себе. Эта девушка — его. И хотя он отчаянно пытался подавить пробивающиеся ростки нежности, пряча их за стеной мести и желания растоптать гордость Корнеева, правда была в том, что Диана, с её неукротимой волей и гордым нравом, методично пробивала его броню. Единственный способ привязать её, словно на короткий поводок, — ребёнок. И он не отступит. Одним ударом он убьёт двух зайцев: унизит своего злейшего врага, Корнеева, позволив своей крови течь в его внуках, и привяжет Диану к себе навеки. Их страстные ночи, его ласки — она будет помнить всегда… он намерен использовать её чувственность, чтобы она думала лишь о нём, желала лишь его… Хотя, безусловно, был риск самому угодить в расставленную ловушку… привязаться к ней таким же коротким поводком. Но он гнал эту мысль прочь. Ротвейлер не знает слов любви, есть только жажда, и его жажда — Диана.

Ротвейлер усмехнулся, обнажив зубы в хищной улыбке, от которой по спине пробежал холодок.

— Противно? С чего бы? — прорычал он. — Зная, что я твой первый мужчина, Диана… что никто до меня не касался тебя… Эта мысль только распаляет, заводит до безумия.

В следующее мгновение его пальцы сжали её подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. В его взгляде вспыхнула неприкрытая похоть, смешанная с каким-то тёмным, хищным удовольствием.

— А насчет мести, Диана… она уже свершается. Каждую секунду, пока ты рядом, пока ты ненавидишь меня, но не можешь оторвать взгляда от меня, пока твоё тело предает тебя… это и есть моя месть. Твои страдания — моя награда. А ребёнок… он станет лишь вишенкой на торте. Символом моей победы.

— Не самое лучшее признание в любви… — процедила сквозь зубы Диана, чувствуя, как его пальцы грубо сжимают её подбородок, — Если ты думаешь… что я останусь с тобой, ты глубоко ошибаешься… я уйду, как только у меня появится такая возможность, и ты меня никогда не увидишь…

Ротвейлер усмехнулся, его глаза опасно сузились.

— О, поверь, Диана, я сделаю всё, чтобы такой возможности у тебя не появилось. Мои люди будут следить за каждым твоим шагом. Я буду следить за каждым твоим шагом. Твоя жизнь теперь — моя территория, и я буду решать, когда тебе дышать, когда смеяться, а когда плакать. Любовь? Это — жажда. Побег? Это лишь забавная иллюзия.

Он отпустил её подбородок и медленно провёл рукой по её щеке, словно гладя дикого зверя.

— Не трать силы на глупости, Диана. Лучше направь их на то, чтобы родить мне здорового наследника. Тогда, возможно, я буду более снисходительным к твоим капризам.

— Когда… когда я сбегу… и если окажусь беременной твоим ребёнком, я отдам его в детский дом, — слова сорвались с губ, как отравленные дротики, — я буду спать с каждым встречным, кто хоть на мгновение привлечёт меня, я сотру из памяти каждое твоё прикосновение, твою власть надо мной, я выжгу их калёным железом! Я буду жить так, как этого хочу я сама… — она швырнула этот вызов ему в лицо, словно пощёчину, со всей отчаянной яростью загнанного зверя. Она не позволит сломить себя, не смирится с участью куклы в его порочных замыслах, в его грязных фантазиях. Она вырвет свою жизнь из его рук и раскрасит её в собственные цвета, вопреки всему.

Ротвейлер застыл, словно громом поражённый. В его глазах промелькнула тень ярости, но она тут же сменилась ледяным спокойствием, пугающим своей непредсказуемостью. Кулаки его сжались медленно, словно усмиряя рвущийся на волю ураган.

С деланным равнодушием он отвернулся к окну, делая вид, что увлечён видом за стеклом, но тут же резко повернулся обратно. В глазах, гетерохромных — один небесно-голубой, другой цвета застывшего янтаря — сейчас плескалась зловещая, пугающая тьма. Диана замерла, в груди затаилось дыхание. В этих омутах бушевала ярость, граничащая с безумием, хищная жажда обладания и подчинения. Казалось, ещё мгновение — и он ударит, но лишь желваки выдавали бурю, бушующую под маской каменного спокойствия на его волевом, мужественном лице.

— Ты ошибаешься, Диана, — проговорил он тихо, словно размышляя вслух. — Убежать от меня невозможно. Я найду тебя, где бы ты ни была, и верну обратно. А если ты посмеешь коснуться кого-то ещё… — он сделал паузу, и в его взгляде сверкнула сталь. — … то этот человек горько пожалеет о своей ошибке. Ты же не хочешь чьей-то смерти? Или хочешь? Что касается ребёнка… я уже говорил тебе, не будь наивной, Диана. Ты родишь его, и он будет моим наследником, и только попробуй от него отказаться… даже в мыслях… Иначе, поверь, одним ребёнком я не ограничусь. Ты примешь свою участь, примешь меня, примешь наших детей. Ты примешь всё что я тебе дам… или я заставлю.

— Ублюдок… ненавижу тебя… — прошептала Диана, чувствуя, как её голос дрожит. Она отступила от него на несколько шагов, желая увеличить дистанцию между ними. — Ненавижу тебя, ненавижу твои гетерохромные глаза, ненавижу твоё тело, твою власть, твою жестокость, ненавижу само твоё существование…

Ротвейлер снова сократил расстояние между ними, так, что их тела почти соприкасались. Диана замерла, готовая к удару, но вместо этого он наклонился к её уху и прошептал:

— Ненависть — тоже чувство, Диана. И я рад, что вызываю у тебя хоть что-то. Со временем ты научишься испытывать и другие чувства ко мне. И поверь, они будут гораздо сильнее, чем эта детская злоба.

— Ничего, слышишь? Кроме ненависти ты от меня не дождешься… ничего… — слова рвались из груди сдавленным криком, а в душе клокотала ярость, готовая вырваться звериным воем. Он решил за неё, вынес приговор, заклеймил, словно вещь. Без права голоса, без капли сочувствия, с холодным равнодушием варвара, присвоившего себе чужую жизнь.

— Ничего, кроме ненависти, Диана? — произнёс он, и сжал её талию горячей ладонью. Рывком притянул к себе, лишая воздуха, и она ощутила удар о его твёрдую грудь. Животный магнетизм, исходящий от этого дьявола, обжигал кожу мурашками. Диана подняла взгляд, утопая в гетерохромном омуте его глаз, где лёд боролся с пламенем. Сердце, вопреки воле, забилось чаще.

Он обжёг её своим горячим дыханием, касаясь губами её виска, затем спустился к шее, оставляя короткие, обжигающие поцелуи. Диана вздрогнула, пытаясь отстраниться, но его хватка была железной. Ярость клокотала в ней, смешиваясь с паническим страхом. Она знала, что если позволит ему коснуться её, она проиграет. Её тело, предав волю, откроется его ласкам, и ненависть постепенно превратится в болезненную зависимость.

— Прекрасно, Диана, ненавидь. Но даже твоя ненависть не помешает мне наслаждаться тобой, — прошептал он, приподнимая её лицо за подбородок. Его губы на мгновение коснулись её губ, вызывая дрожь отвращения и… чего-то ещё. Того, что она отчаянно пыталась подавить. — Ты моя, Диана, напоминаю тебе об этом, если ты забыла… И с каждой секундой ты будешь принадлежать мне всё больше и больше…

И, не давая ей опомниться, Ротвейлер впился в её губы страстным, неистовым поцелуем, в котором смешались властность, ярость и неприкрытая похоть. Он прижимал её к себе так сильно, что она чувствовала каждый мускул его сильного тела. Поцелуй был грубым, требовательным, словно он пытался выжечь на её губах своё имя. Вкус крови — привкус её собственной, невольно разодранной губы — смешался с терпким дыханием его одеколона, пьянящим, как запретный эликсир. Голова закружилась в вихре ощущений, в ушах звенело, а тело, словно предав её волю, начинало откликаться на его прикосновения сладостной дрожью. Диана застонала, невольно отвечая на его натиск, приоткрывая губы для бесцеремонного вторжения.

Его язык проник в её рот, властный и жадный, овладевая ею, неистово, до головокружения. Диана вцепилась пальцами в его волосы, позволяя ему поглотить её целиком, словно от этого зависела сама её жизнь, её существование. Его руки сжали её обнажённые ягодицы, притягивая ближе, сминая податливые формы, вызывая круговыми движениями волну дрожи, пронзающую всё тело. Она застонала в его губы, теряя ощущение себя, теряя ощущение пространства вокруг, остался только он — вкус его губ, жар его кожи, властные прикосновения рук, сводящие с ума…

— Тише, Диана, тише… — прошептал он хрипло, отрываясь от её губ с видимой неохотой. Его глаза, гетерохромные, горели нескрываемым желанием, — У тебя сейчас месячные, я не могу… но обещаю, как только они закончатся…

Они замерли, лбами касаясь друг друга, и дышали — часто, неровно, словно после долгого бега. Диана чувствовала, как легко он пробуждает в ней целый вихрь противоречивых чувств: от леденящего страха и жгучей ненависти до испепеляющего желания и острой, почти болезненной потребности. Она пыталась разобраться в себе, но в этот миг, ощущая тепло его рук на своей коже, вдыхая пьянящий аромат его тела, отчаянно желала лишь одного — отключить разум, раствориться в этом мимолётном касании. Забыть, хотя бы на краткий миг, о своём пленении, об их вражде, обо всем, что тяготило её душу…

— Я принесу тебе всё необходимое… все те вещи, что обычно помогают пережить эти дни, и что-нибудь поудобнее из одежды… но лишь на эти несколько дней… А потом снова — платья, те самые, что я тебе принёс!

Он отстранился, оставляя её стоять посреди комнаты, словно громом поражённую. Диана смотрела ему вслед, как зачарованная, боясь пошевелиться, боясь разрушить хрупкую оболочку мимолётного наваждения. В голове царил хаос, чувства перепутались в тугой клубок. Ярость боролась с желанием, ненависть — с призрачным отблеском влечения. Она чувствовала себя загнанным зверем, попавшим в сети искусного охотника, и знала, что каждая её попытка вырваться лишь сильнее затягивает петлю.

Он вернулся через несколько минут, держа в руках пакет с гигиеническими принадлежностями и мягкий, кашемировый халат. Молча протянул ей, пристально глядя ей в глаза. Диана приняла вещи, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Унижение обжигало кожу. Он позаботился о её комфорте, словно о домашнем питомце, забывая, что перед ним — живая девушка, чью жизнь он сломал.

— Я надеюсь, на эти несколько дней ты исчезнешь? Оставишь меня в покое? — В голосе Дианы закипала новая волна протеста, поднимаясь из самой глубины души. Ей до судорог требовалось одиночество, время, чтобы в тишине обдумать план побега, найти лазейку, чтобы сорвать его чудовищный замысел, не забеременеть от этого… монстра. Эти несколько дней были для неё глотком спасительного воздуха, шансом выжить.

— Нет, Диана, я буду рядом…