Глава 33

Андрей и Светлана переглянулись. Идея с бункером им не понравилась. Это означало полную изоляцию и зависимость от Ивана Алексеевича. Но они понимали, что у них нет другого выбора.

— Вы будете под надёжной охраной, — продолжал Иван Алексеевич, заметив их колебания. — Там есть всё необходимое для комфортной жизни. И самое главное, там вы будете в безопасности. Вы сможете общаться с Кариной, поддерживать друг друга. Может быть, вместе вы вспомните что-то, что поможет нам найти Диану. А как только ситуация стабилизируется, я обещаю, вы вернётесь к своей обычной жизни.

— А если нет? — тихо спросила Светлана, её голубые глаза наполнились слезами. — Если Диану не найдут? Если Ротвейлер и Шрам останутся на свободе? Что тогда? Мы так и будем вечно прятаться в бункере?

Иван Алексеевич нахмурился, его взгляд стал мрачным. Он не мог дать им никаких гарантий. Он сам не знал, чем закончится эта история. Но он понимал, что должен вселить в них надежду, чтобы они согласились на его условия.

— Мы сделаем всё возможное, чтобы найти Диану, — твердо произнёс он. — Я клянусь вам, я не успокоюсь, пока не верну её. И я не позволю этим монстрам уйти от ответственности. Вы должны верить в это. А пока вам нужно быть в безопасности. Согласны?

Андрей и Светлана снова переглянулись. В их глазах читалась борьба между страхом и отчаянием. Они понимали, что Иван Алексеевич прав. В нынешней ситуации бункер — это, возможно, единственное место, где они могут чувствовать себя относительно в безопасности. И хотя перспектива заточения их не радовала, они понимали, что ради Дианы и ради своего собственного выживания им придётся пойти на этот шаг.

— Хорошо, — наконец ответил Андрей, выдавив из себя слова с трудом. — Мы согласны. Но мы хотим знать, что происходит. Мы хотим получать информацию о ходе поисков. Мы не хотим просто сидеть в бункере, как кроты, и ждать, пока всё закончится.

Иван Алексеевич кивнул. Он ожидал такого ответа. Он понимал, что им нужно чувствовать себя частью процесса, чтобы сохранить хоть какое-то подобие контроля над своей жизнью.

— Я обещаю вам, — сказал он, — вы будете в курсе всего, что происходит. Я буду держать вас в курсе всех новостей, всех зацепок, всех продвижений в деле. И если у вас возникнут какие-то идеи, какие-то воспоминания, которые могут помочь, немедленно сообщайте мне. Ваша помощь может оказаться бесценной.

Иван Алексеевич посмотрел на них с усталой, но твёрдой решимостью. Он понимал, что предстоящая битва будет тяжёлой и опасной. Но он был готов на всё, чтобы спасти свою дочь и наказать тех, кто причинил ей зло. Он чувствовал себя обязанным защитить не только Диану и Карину, но и Андрея со Светланой, которые, хоть и не были ему родственниками, но стали частью его жизни, частью его ответственности.

— Отчаливаем! Сегодня в бункере вас ждёт встреча с Кариной, и… похоже, мне придётся выложить ей всё как есть. Она, конечно, знала, что нам угрожает какой-то криминальный авторитет, но теперь… теперь она должна знать правду, всю до последней детали. Тем более, она обязана узнать что Диана действительно её сестра-близнец…

Иван Алексеевич откинулся на спинку кресла, ощущая, как тяжесть ответственности давит на его плечи. От исхода его решения зависели жизни, целые судьбы, и это знание, подобно ядовитому плющу, оплетало его сердце, отравляя остатки надежды. Он пытался сохранить маску хладнокровия, но отчаяние клокотало внутри, готовое вырваться наружу. Ему предстояло вырвать у Карины правду: почему она умолчала о Диане? Почему не рассказала сразу, как увидела её лицо на глянцевой обложке мужского журнала? Возможно, знай он раньше, Диана была бы в безопасности, а не в цепких лапах Ротвейлера, чьи угрозы, как предчувствие грядущей бури, неотвратимо сгущались над ней. Ротвейлер непременно воплотит свой грязный замысел в жизнь, осквернит Диану семенем насилия, этим мерзким плодом злобы. Это будет наказание ему, Ивану Алексеевичу, за гибель его брата. Невыносимо! Эта мысль, как раскалённый клинок, пронзала его насквозь.

Иван Алексеевич поднялся, подошёл к окну и уставился на серый московский пейзаж. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая о той драме, которая разворачивалась в его стенах. Мимо проносились машины, спешили прохожие, а в это время где-то в подполье, в логове чудовища, Ротвейлер держал Диану, и каждая секунда промедления могла стать для неё роковой. Он сжал кулаки, чувствуя, как ярость поднимается в нём новой волной. Он должен был действовать, и действовать быстро.

Он повернулся к Андрею и Светлане. В их глазах он увидел страх и надежду. Он знал, что они боятся, но он также видел, что они готовы помочь. Он должен был использовать это. Он должен был сделать все возможное, чтобы спасти Диану.

— Итак… — сказал он. — мы поедем с вами в бункер. Мне нужно будет поговорить с Кариной, рассказать ей больше деталей, я должен убедиться, что с ней всё в порядке. А вы… вы останетесь там, будете поддерживать её. И постарайтесь вспомнить всё, что может помочь нам найти Диану. Каждая деталь может быть важна. Каждая мелочь может стать ключом к её спасению.

Андрей и Светлана молча кивнули. Они чувствовали, что в словах Ивана Алексеевича сквозит не только решимость, но и какая-то глухая, почти животная ярость. Они понимали, что он готов на всё, чтобы вернуть дочь. И им было страшно представить, на что он способен, если его довести до края.

Вскоре бронированный внедорожник, словно стальной зверь, проглатывал километры подмосковных дорог. Мрачный, как и предчувствия, давящие на плечи каждого, кто находился внутри. Андрей и Светлана сидели, словно окаменевшие, вжавшись в кожаные сиденья. Светлана, закусив губу, пыталась сдержать рыдания, но предательские слёзы всё равно катились по её щекам, оставляя влажные дорожки на бледном лице. Андрей, с осунувшимся лицом и тёмными кругами под глазами, безуспешно пытался её успокоить, но слова застревали в горле, как комья земли. В голове навязчиво крутилась одна и та же мысль: «Диана… где она сейчас? Что с ней делают эти звери?»

Иван Алексеевич, сидевший напротив, казался высеченным из камня. Его лицо, обычно исполненное властной доброжелательности, теперь превратилось в маску непроницаемой ярости. Сжатые кулаки, побелевшие костяшки пальцев, выдавали бурю, бушевавшую внутри. Он смотрел в окно, но казалось, что он ничего не видит, его взгляд был устремлён куда-то вглубь себя, в бездну отчаяния и жажды мести.

Дорога к бункеру казалась бесконечной. Сначала они мчались по оживлённому шоссе, затем свернули на узкую просёлочную дорогу, петлявшую среди густых лесов. Вскоре их окружили высокие бетонные стены, увенчанные колючей проволокой. Тяжёлые металлические ворота, открывшиеся с глухим лязгом, пропустили внедорожник на территорию, охраняемую вооружёнными людьми в камуфляжной форме.

Бункер, расположенный глубоко под землёй, представлял собой настоящий лабиринт из серых бетонных коридоров и стальных дверей. Тусклый свет люминесцентных ламп подчёркивал гнетущую атмосферу изоляции и безысходности. Воздух был затхлым и влажным, пропитанным запахом металла и машинного масла.

Андрей и Светлана шли за Иваном Алексеевичем, словно приговорённые к вечному заточению. Каждый шаг отдавался гулким эхом, усиливая ощущение оторванности от внешнего мира. Они чувствовали себя песчинками, затерянными в огромной, бездушной машине.

Наконец, они остановились перед одной из дверей, обитой стальными листами. Высокий, широкоплечий мужчина в форме, начальник охраны бункера, вытянулся перед Иваном Алексеевичем в струнку.

— Карина на месте? — отчеканил Иван Алексеевич, его голос звучал резко и требовательно.

— Да, Иван Алексеевич… только… должен предупредить вас… — начальник охраны замялся, нервно переминаясь с ноги на ногу. Его лицо выражало крайнюю степень смущения.

— Говори! Не томи! — рявкнул Иван Алексеевич, его терпение, казалось, лопнуло.

— Карина не одна, помните, вы говорили, чтобы не было никаких парней?

Иван Алексеевич нахмурился, его брови сошлись на переносице, образуя глубокую морщину. Казалось, будто тучи сгустились над их головами. Неужели его приказ был нарушен? Как это понимать?

— В общем, она ослушалась нас, сбегала к… врачу… — начальник запнулся, понимая, насколько абсурдно сейчас звучат его оправдания, — Помните, она в первый день прибытия требовала противозачаточные? Ну в общем, она теперь встречается со Станиславом Гордеевым, врачом, который работает в бункере, все это знают… но никто вам не говорил, так как они встречались по ночам… а сейчас, осмелели вовсе и… они вместе!

Иван Алексеевич молчал, его лицо оставалось непроницаемым. Но в глазах вспыхнул гнев, холодный и обжигающий. Он тяжело дышал, словно пытался унять рвущегося наружу зверя.

— Где они сейчас? — проговорил он наконец, медленно, с расстановкой, каждое слово звучало как удар молота.

— В её комнате…

Иван Алексеевич, не говоря ни слова, резко развернулся к двери и ударил по ней кулаком. Сталь задрожала от силы удара. Начальник охраны вздрогнул и поспешно открыл дверь.

Картина, представшая их взорам, была одновременно и банальной, и возмутительной. Карина и молодой мужчина в белом халате, судя по всему, врач, сидели на кровати, обнявшись. Молодой человек, лет тридцати, с гладкими чёрными волосами и проницательными ореховыми глазами, выглядел слегка растерянным. При виде вошедших Карина вскочила, испуганно глядя на Ивана Алексеевича. На её лице отразилось сначала замешательство, потом вызов.

— Что здесь происходит? — прорычал Иван Алексеевич, обращаясь к Карине. Его голос был полон гнева и разочарования. — Я думал, ты понимаешь всю серьёзность ситуации!

Карина, покраснев, попыталась что-то сказать, но Иван Алексеевич не дал ей и слова вымолвить. Он подошёл к ним ближе и схватил Карину за плечи.

— Ты хоть понимаешь, что твоя сестра сейчас в руках чудовищ? А ты тут развлекаешься! Ты должна думать о Диане, а не о своих похождениях! — слова Ивана Алексеевича были подобны ударам хлыста. Карина вздрогнула, и на её глазах выступили слезы.

В отличие от растерянной Карины, врач быстро совладал с эмоциями. В его ореховых глазах читался интеллект и решимость. Он спокойно, с достоинством поднялся с кровати и, выпрямившись, встретил гневный взгляд Ивана Алексеевича. Ни тени страха, ни попытки отвести глаза — лишь спокойное наблюдение и невысказанный вопрос.

Станислав выступил вперёд, заслоняя Карину от Ивана Алексеевича. И заговорил медленно, отчётливо, каждым словом подчёркивая серьёзность своих намерений.

— Иван Алексеевич, — произнёс Станислав, — я понимаю ваше беспокойство за дочь. И я сочувствую вам. Но позвольте мне заверить вас, что мои отношения с Кариной — это не просто мимолётное увлечение.

Он сделал короткую паузу, словно давая Ивану Алексеевичу возможность переварить его слова, а затем продолжил, глядя ему прямо в глаза:

— У нас с Кариной настоящие чувства. Мы поддерживаем друг друга в этот трудный период, и я намерен быть рядом с ней. Я знаю, что сейчас не самое подходящее время для личных отношений, но наши чувства оказались сильнее обстоятельств. И я прошу вас отнестись к этому с пониманием.

Станислав слегка повернулся к Карине, его взгляд наполнился теплом и нежностью.

— Карина — не ребёнок, которого нужно наказывать за проступки, — сказал он, вновь обращаясь к Ивану Алексеевичу. — Она взрослая, умная девушка, и она имеет право на счастье, даже в такой непростой ситуации. Я люблю её, и я буду защищать её.

Его слова звучали убедительно и искренне. В них не было ни капли подобострастия или извинений. Станислав говорил как равный с равным, выражая свою позицию с достоинством и уважением, но при этом не отступая от своих принципов. Он не просил прощения за свои чувства, он лишь просил понять их.

Иван Алексеевич молчал, обдумывая слова Станислава. Ярость постепенно отступала, уступая место усталости и растерянности. Он ожидал истерики, оправданий, мольбы о прощении, но никак не отпора, тем более, такого спокойного и уверенного. В его глазах мелькнула тень сомнения. Действительно ли он имеет право судить этих двоих? Кто он такой, чтобы решать, как им жить, особенно сейчас, когда над всеми нависла такая угроза?

Он опустил руки, отпустив плечи Карины. Она, воспользовавшись моментом, шагнула к Станиславу, и он обнял её, прижав к себе. В этом объятии чувствовалась поддержка, тепло и надежда. Иван Алексеевич отвернулся, не желая быть свидетелем их близости. Он понимал, что в этой ситуации он бессилен. Он не может запретить им любить, не может лишить их единственной отдушины в этом кошмаре.

— Прости, дочь, я совсем обезумел… твоя сестра, Диана… она в лапах опасного зверя… и я сам не могу найти от этого покой…

Иван Алексеевич тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него печать усталости и отчаяния. Он чувствовал себя стариком, измотанным бесконечной борьбой, и сейчас, как никогда, нуждался в поддержке. Но он понимал, что в этом бункере, в этом мрачном подземелье, он один. Андрей и Светлана, не могли ему помочь, Карина поглощена своей внезапной страстью, а Станислав… Станислав, казалось, единственный, кто сохранил хоть какую-то ясность ума и присутствие духа.

— Я не просто так приехал… — начал было он, его голос звучал устало. — Твоя подруга Света, и Андрей, парень Дианы, будут пока находиться в этом бункере, до лучших времён… пока мы не найдём Диану, и не вызволим её из цепких лап Ротвейлера…

Карина, все ещё прижимаясь к Станиславу, подняла на отца заплаканные глаза.

— Ротвейлер? Кто это? И… Диана… она действительно моя сестра?

Иван Алексеевич закрыл глаза, словно пытаясь собраться с силами.

— Ротвейлер… это тот самый тип, брата которого я убил. Опаснейший криминальный авторитет. Он жаждет мести. Что касается Дианы… да, это твоя сестра. Понимаешь, произошла чудовищная ошибка. В роддоме подменили девочек. Я похоронил не твою близняшку… а другую девочку. Твоя близняшка росла в детском доме.

Тишина повисла в комнате, давящая и удушающая. Карина, казалось, окаменела от услышанного.

— Почему ты никогда не говорил мне? — прошептала она.

Иван Алексеевич опустил взгляд.

— Я… я думал, что так будет лучше. Я не хотел причинять тебе боль.

Внезапно в голосе Ивана Алексеевича прозвучал упрёк:

— Почему ты сразу не сказала, что видела Диану на обложке журнала?

Карина вздрогнула, её глаза наполнились слезами раскаяния.

— Я… Я боялась, папа. Боялась потерять твою любовь. Не хотела конкурентки в виде сестры-близнеца. Я была эгоистичной… очень эгоистичной. И сейчас… сейчас я об этом очень жалею!