Глава 35

Ротвейлер был рядом. Всегда. На протяжении этих мучительных десяти дней. Каждую секунду. Словно тень, он преследовал Диану по дому, его присутствие ощущалось в каждом уголке. Он не оставлял её одну ни на минуту, даже когда она шла в душ, он стоял за дверью, внимательно слушая каждый звук. Она не могла даже переодеться без его взгляда, прожигающего сквозь ткань халата.

Он заполонил собой всё пространство, отравил каждый глоток воздуха своим запахом, каждое мгновение своим присутствием. Она чувствовала себя запертой в клетке, где даже самые личные моменты были выставлены на показ перед его хищным взором. Он не давал ей и секунды передышки, не позволял остаться наедине с собой, чтобы хотя бы попытаться разработать план спасения. Любая мысль о бегстве разбивалась о непроницаемую стену его неусыпного внимания, и от этого отчаяние душило её с новой силой.

Ротвейлер садился рядом с ней во время еды, наблюдая, как она берёт каждый кусочек, как жуёт, как глотает. Молчание между ними было густым и напряжённым, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Он не говорил ничего лишнего, но его взгляд говорил сам за себя — он ждал.

Эти десять дней превратились для Дианы в пытку. Чтобы точно определить окончание её менструации, он не гнушался даже проверять гигиенические принадлежности, скрупулёзно изучая количество использованных прокладок.

Каждый день она с тревогой всматривалась в следы на белье, и ужас нарастал с каждой каплей, что становилась меньше и бледнее. Она знала, что приближается момент, когда ей не избежать своей участи, когда он, наконец, решит, что пора. И самым страшным было то, как Ротвейлер следил за ней. С каким-то холодным, звериным расчётом он наблюдал, выжидал. Он не просто ждал окончания месячных, он, казалось, изучал её тело, пытаясь предугадать момент наивысшей фертильности.

Несколько дней после их окончания прошли в тягостном молчании. Он спал с ней в одной кровати, прижимал к себе, целовал, но сдерживался, и это было хуже любых угроз. Будто дикий зверь, затаившийся в засаде, он ждал идеального момента для броска, броска, который навсегда оставит на ней свой след.

И сегодня… всё было иначе. Атмосфера сгустилась до предела. Он двигался как-то иначе, более уверенно, более… триумфально. Каждый его взгляд казался победным. Диана нутром чувствовала — это он. Этот день тот самый.

— Сколько можно?

Диана не выдержала, отбросила вилку на стол с металлическим звоном.

— Ты можешь хоть на секунду оставить меня в покое? Дай мне подышать, в конце концов! Я задыхаюсь в твоём присутствии!

Ротвейлер лениво пожал плечами, и в уголках его губ промелькнула хищная усмешка. Его разноцветные глаза буравили её, словно гипнотизируя, а он, неспешно, с подчёркнутым аппетитом отрезал кусок стейка.

— Я просто забочусь о тебе, Диана. Хочу убедиться, что ты хорошо кушаешь и себя чувствуешь.

В этих словах сквозило откровенное издевательство. Диана чувствовала, как гнев вскипает в ней, как лава, готовая вырваться наружу. Забота? От него?

Он методично ломал её жизнь, превращал в бесправную пленницу, травил голодом и страхом, лишил воли, а теперь, ещё вознамерился использовать её тело как инкубатор для своей мести, он смеет говорить о заботе?

С яростным рыком, опрокинув стул, она вскочила из-за стола. Дерево с оглушительным скрежетом прочертило по паркету, словно отчаянный крик протеста.

— Ненавижу… ненавижу… ненавижу! — выплюнула она слова, полные клокочущей ненависти, и бросилась прочь из этой проклятой кухни, но в спину ей ударил его голос, жёсткий и безапелляционный, как удар хлыста:

— Стоять!

Диана замерла, словно наткнулась на невидимую стену. Вся ярость, клокотавшая в ней, вмиг схлынула, оставив после себя лишь бессильную пустоту. Она знала, что неповиновение лишь усугубит её положение. Медленно, с неохотой, она обернулась, встречаясь с его ледяным взглядом.

— Ты не доела, Диана. Садись и доешь. Ты должна набираться сил… чтобы выносить моего ребёнка…

Диана стиснула зубы, сдерживая рвущийся наружу крик. Ненависть обжигала её изнутри, словно кислота, разъедая остатки надежды. Она чувствовала себя марионеткой в его руках, безвольной куклой, пляшущей под его жестокую дудку. Каждое его слово, каждый взгляд, каждое движение были пропитаны властью и контролем, напоминая ей о её беспомощности.

Она медленно вернулась к столу, словно приговорённая к казни. С отвращением взяла вилку и принялась ковырять стейк, не в силах проглотить ни кусочка. Ротвейлер наблюдал за ней, не отрывая взгляда, словно хищник, следящий за своей жертвой. Диана чувствовала, как его присутствие давит на неё, лишая воздуха, заставляя задыхаться.

— Ешь, Диана, — произнёс он ровным, но твёрдым голосом. — Тебе нужны силы.

— Я не хочу твоего ребёнка… не хочу… — прошипела она, и вскинула голову, встречаясь с его прожигающим взглядом.

Его взгляд был насмешливым и торжествующим. Он знал. Знал, что время пришло, знал, что её тело готово. Он намеренно выждал эти несколько дней после окончания, чтобы увеличить шансы, чтобы наверняка.

Диана вздрогнула от его взгляда, словно от удара. Кровь отлила от лица, оставив после себя неприятную бледность. Она опустила взгляд на тарелку, тщетно пытаясь скрыть смятение. Зачем притворяться? Он всё видел, всё знал. Эти несколько дней… должны были стать шансом для побега, спасительным временем, где она может придумать отсрочку от неминуемого, но он лишил её даже этой иллюзии, выжидая идеальный момент, словно хищник, приготовившийся к броску.

— Притворяться больше не нужно, Диана, — проговорил он тихо, но в его голосе звучала сталь. — Я знаю, что всё закончилось.

Ротвейлер продолжал смотреть на неё, не мигая, его гетерохромные глаза сверлили её насквозь. Она знала, что он видит её насквозь, читает её мысли, понимает её бессилие. На губах играла еле заметная торжественная усмешка.

— Итак, Диана, — проговорил он медленно, смакуя каждое слово. — Доедай свой стейк, и мы пойдём в мою комнату…

— В твою комнату?

— Именно… ты спишь там уже десятый день… моя комната… или ты забыла, как в этой самой комнате ты стонала подо мной… как я взял твою невинность? Это было всего десять дней назад, Диана, неужели не помнишь?

Диана похолодела. В его словах была не просто угроза… констатация факта. Он пришёл за своим. И пусть тело помнило его ласки, его прикосновения, обжигающие, желанные, но ребёнок от врага… от того, кто хотел сломить её, уничтожить её личность, превратить в тень, это невыносимо!

Диана почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она судорожно пыталась придумать хоть какой-то выход, хоть какую-то лазейку, чтобы избежать этой участи. Но разум словно отказывался работать, парализованный страхом и отчаянием.

— Я не пойду с тобой, — прошептала она, с трудом выдавливая из себя слова. — Я не хочу…

Ротвейлер медленно поднялся из-за стола, обходя его и направляясь к ней. Его движения были плавными и хищными, словно у дикого зверя. Диана инстинктивно отшатнулась, прижавшись спиной к стене.

— Пошли… я достаточно ждал, Диана… тебе уже нужно быть беременной…

Диана затряслась, как осиновый лист. Его приближение ощущалось кожей, словно наэлектризованный воздух. Она видела в его глазах решимость, непоколебимую уверенность в своей власти над ней. Она знала, что сопротивление бесполезно, но отчаянно цеплялась за последнюю надежду, за крошечный шанс избежать неминуемого.

— Нет… пожалуйста… — прошептала она, глядя на него молящими глазами. — Я не хочу… не сейчас… дай мне время…

Ротвейлер остановился вплотную, нависая над ней своей массивной фигурой. Его тень поглотила её, лишив последних лучей света. Он наклонился ближе, так, что она чувствовала его горячее дыхание на своей коже.

— Время? Ты думаешь, у тебя есть время, Диана? Каждый день, каждая минута, проведённая тобой не беременной, — это потерянное время. Время, которое я мог бы потратить на воспитание своего наследника, время… когда твой отец узнал бы о существовании моего ребёнка в твоей утробе… прекрасная месть за смерть моего брата… не находишь?

Ярость вспыхнула в Диане, разгоняя ледяной страх. Она не позволит сломить себя так просто. Вскочив со стула, она начала швырять в него всем, что попадалось под руку: вилками, ножами, тарелками. Ротвейлер уклонялся от летящих предметов с грацией пантеры, не пытаясь остановить её безумный порыв. Ярость давала ей силы, адреналин бурлил в крови, но она понимала, что это лишь временная передышка перед бурей.

— Ненавижу тебя! — кричала она, захлёбываясь злостью. — Ты чудовище! Ты никогда не получишь от меня ребёнка! Никогда!

Ротвейлер перехватил вазу с цветами, брошенную ему в голову, и с нарочитой небрежностью водрузил её обратно на стол. В его глазах мелькнула опасная искра.

— Ты сама выбрала этот путь, Диана, — прорычал он сквозь стиснутые зубы, его голос стал угрожающе низким, словно рык зверя. — Не я. И не стоит испытывать моё терпение. Ты только сделаешь хуже себе.

Стремительным движением он сократил расстояние между ними, схватил её за запястья и рывком притянул к себе. Диана попыталась вырваться, но его хватка была стальной. Он сжал её руки так сильно, что она почувствовала острую, пронзительную боль.

— Мне больно… отпусти меня…

Он отпустил её руки, но лишь для того, чтобы заключить в ещё более тесный плен. Обхватил её за талию и прижал к себе с неумолимой силой, так близко, что она чувствовала каждый мускул его напряжённого тела, слышала его сбивчивое, горячее дыхание, обжигающее её щеку. Он словно пытался впечатать её в себя, сделать частью себя.

— Я не хочу ребёнка… — прошептала она, чувствуя, как дрожь, вызванная не только страхом, но и неясным предчувствием, пробегает по всему телу. — Не хочу…

— Это неизбежно, Диана… — прошептал он в ответ, в его голосе слышалась стальная решимость, не оставляющая места для возражений. Пальцы его рук, впились в её волосы, властно оттягивая голову назад, обнажая линию шеи — податливую и манящую, словно специально созданную для его поцелуев. Его глаза горели нездоровым, одержимым блеском.

Поцелуй обрушился, словно неуправляемая стихия, жадный и всепоглощающий. Он не просил, он требовал. Его язык ворвался в её рот, как дерзкий завоеватель, стремящийся захватить последний рубеж. Диана застонала — то ли от боли, то ли от невольного восторга, распахивая уста навстречу этому вторжению. Она тонула в нем, захлёбываясь ощущением вседозволенности, в мутном омуте страсти, где разум умолкал, а тело предавалось первобытным инстинктам. Вкус его губ, терпкий и пьянящий, словно запретное вино, ударил в голову, заставляя сердце биться в безумном, лихорадочном ритме. По коже пробежала дрожь, а между бёдер, предательски, уже зрело томление, отчаянная мольба о его прикосновениях, готовность принять его без остатка, раствориться в нем, стать им.

Его стон, низкий и утробный, потонул в её собственном стоне. В едином, безумном порыве он подхватил её под бёдра и усадил на край стола, вынуждая обвить его талию ногами. Его руки сжали её ягодицы с настойчивой грубостью, вызывая волну новой боли и неистового наслаждения. Лёгкие, обжигающие поцелуи осыпали её лицо, словно клеймо собственности, а затем он прильнул к мочке уха, прикусывая её нежно и властно, и хрипло прошептал:

— Прими меня, Диана… прими… — в его голосе слышалась отчаянная мольба, но в глазах, несмотря на бушующую страсть, плескалась нескрываемая, болезненная потребность в ней, как в кислороде. Он нуждался в этом моменте, в ней самой, гораздо больше, чем она могла себе представить. Ему нужно было доказать самому себе, что она принадлежит только ему.

Диана затрепетала от этих слов, словно пойманная птица в крепких руках. Её тело, предав её разум, уже давно сдалось на милость его власти. Она чувствовала, как её женственность, годами подавляемая страхом и прошлым, пробуждается под его неистовым натиском. Желание, тёмное и всепоглощающее, затмило все страхи и сомнения, оставляя лишь одну потребность — быть с ним, здесь и сейчас, отдаться во власть этого безумия. Она податливо откинула голову, позволяя ему целовать себя, чувствуя, как под его пальцами тает её сопротивление. Он смотрел на неё, и в этом взгляде Диана видела не только похоть, но и какое-то безумное, болезненное обожание, будто она — его единственная надежда, его спасение от самого себя. И в этот момент она тоже тонула вместе с ним, забыв обо всем на свете.

Его руки скользнули на её бёдра, притягивая к себе как можно ближе, пока она не ощутила каждый изгиб его напряжённого тела. Сквозь тонкую ткань брюк она чувствовала властное биение его желания, плоть, пульсирующую в предвкушении, жаждущую утолить голод, что терзал и её. Это лишь распаляло её томление, заставляя кровь кипеть быстрее. Пальцы зарылись в непокорные кудри, сжали их в ладонях, словно пытаясь удержаться на краю пропасти, в которую она стремительно падала. Поцелуи стали жадными, обжигающими, проникающими в самую душу, выжигая на ней клеймо обладания.

Её сопротивление надломилось, словно хрупкий стебель под тяжестью первого снега. Больше не было сил бороться, не было желания бежать, не было мыслей о последствиях. Лишь одно властно требовало своего — утонуть в этом омуте страсти, забыть обо всём, раствориться в нём, стать его без остатка. Она ответила на поцелуй с отчаянием и жаждой, словно это был последний глоток жизни, последний шанс на спасение.

— Раздвинь ноги шире… — прошептал он ей в губы, и тут же накрыл их поцелуем, яростным и всепоглощающим, словно стремясь выжечь на них своё имя.

Она послушно распахнула бёдра шире, безмолвно моля о вторжении, повинуясь невидимому зову. Тело обрело собственную волю, отбросив оковы разума. А его поцелуй стал влажным, требовательным, его язык хозяйничал во рту Дианы, словно ставил личную печать, подчиняя воле его желаний. Она стонала, судорожно вцепляясь пальцами в его волосы, хватаясь за его шею, раскрываясь навстречу, жадно впуская его в себя всего.

Его губы оставили её губы, чтобы осыпать поцелуями шею, спускаясь горячей волной к ключицам. Диана задохнулась от восторга, чувствуя, как кровь огненной лавой разливается по коже, опаляя её жаром нетерпения.

Когда он распахнул полы халата, горячее дыхание опалило её грудь, соски налились болью и томлением. Он жадно припал к ней, влажным ртом терзая, лаская, покусывая, пока её тело не содрогнулось в экстазе. Его руки, настойчивые и сладострастные, сжали её бёдра, притягивая ещё ближе, позволяя почувствовать его возбуждение — твёрдое, пульсирующее обещание наслаждения.

Он оторвался от её груди и взглянул в её глаза, полные желания, смешанного с робким страхом. В его гетерохромных омутах плясали черти, отражая гремучую смесь власти, похоти, первобытной страсти и всепоглощающей потребности. Диана зажмурилась, не в силах выдержать обжигающего взгляда, но он не позволил ей спрятаться. Грубо коснувшись пальцами её подбородка, он заставил её смотреть на него.

— Ты хочешь меня, Диана, — прошептал он, его голос был хриплым и чувственным. — Ты — моя! Признай это наконец.

Диана молчала, но тело говорило за неё. Она чувствовала, как влага заполняет её лоно, как сердце бешено колотится в груди. Она хотела его, хотела его прикосновений, его поцелуев, его власти. Она хотела забыться в этом безумии, раствориться в нём без остатка. И она сдавалась, но…

Щелчок ремня, сорвавшись с брюк, прозвучал оглушительно, как выстрел в тишине, и вырвал Диану из омута забытья. Страх — ледяной и липкий — выполз из тени, где таился, готовый в любой момент сковать её: страх отдаться без остатка, страх новой жизни, зародившейся от этого мужчины. Она попыталась отшатнуться, высвободиться из стальных объятий, но его хватка лишь крепче впилась в её плоть, лишая свободы.

— Нет… прошу… не надо… — прошептала она дрожащими губами, захлёбываясь в волне отчаяния.