Глава 37

Он брал её снова и снова, дни и ночи сплелись в единый поток, Диана потеряла счёт времени. Трое суток? Пять? А может, и целая неделя? Лишь передышки на сон, приёмы пищи, быстрый душ, чтобы смыть липкий пот и ощутить свежесть — и снова в его объятия. Он не давал ей опомниться, стоило ему проснуться, как он вновь овладевал ею, и так без конца и краю, пока Диана не сдавалась, обессилев под напором его неутолимой страсти.

После каждого акта он прижимал её к себе, словно боялся потерять, и они засыпали в объятиях друг друга, чтобы вскоре, пробудившись, он снова завладел ею — сонной, податливой, беззащитной перед его волей, открытой для проникновения в её измученное тело.

Иногда они вместе погружались в горячую ванну, тщетно пытаясь расслабить ноющие мышцы, но и там он не отпускал её, продолжая ласкать и возбуждать.

Он умел разжигать в ней дикое желание, доводя до исступления, но от бесчисленных повторений она просто обессилела, молча принимая его, не видя смысла сопротивляться. Она потеряла счёт своим оргазмам, и слепо позволяла ему делать с собой всё, чего он желал.

Эта неделя превратилась в секс-марафон, где наградой была не просто беременность, а нечто большее, словно сама эта настойчивость, это безудержное стремление оставить в ней как можно больше своей плоти, было единственной его целью.

Диана лежала, устремив невидящий взгляд в потолок, от бессилия ноги чуть подрагивали, широко расставленные, под непосильным бременем усталости. Всё тело ныло от изнеможения. А он… смотрел на неё, его взгляд скользил по её телу, очерчивая линию груди… плоского живота… плавный изгиб бёдер…

— Ты разве не насытился? — прошептала Диана, встречаясь с его тёмным взглядом. Её голос совсем охрип от стонов и усталости, — Ты делал это снова и снова… Неужели тебе мало?

В ответ лишь усмешка, тенью пробежавшая по его губам, и пристальный, изучающий взгляд. Палец, словно случайно, коснулся внутренней стороны бедра, вызвав невольную дрожь, пробежавшую по всему телу.

— Насытиться тобой? Невозможно. Но дело не только в этом. Сейчас ты максимально восприимчива, сейчас самое время, чтобы внутри тебя появился мой ребёнок.

Он наклонился, и его губы накрыли её губы, на этот раз нежно, ласково, моля о прощении. В поцелуе больше не было властной жестокости, лишь обжигающая страсть и тихая мольба. Этим поцелуем он пытался доказать ей что-то, в чём-то убедить. Диана ответила на поцелуй, забыв обо всём, утонув в его объятиях. Она понимала, что это безумие, что она пропадёт в этой пучине, но не могла остановиться.

Сломанная, покорённая, она чувствовала странное, извращённое удовлетворение от своей беспомощности. Его взгляд упал на её лоно, влажное от возбуждения и его семени. После его дерзкого вторжения, от былой невинности не осталось и следа. Оно было приоткрыто, и из самой сердцевины… тянулась тонкая нить бело-прозрачной жидкости… его семя. Взгляд его совсем потемнел от страсти.

— А теперь, моя птичка, мы будем ждать… — прошептал он, отстраняясь от неё, но не отпуская из объятий. — Будем ждать, когда внутри тебя зародится новая жизнь… Моя жизнь… И я уверен, что в следующем месяце тебе не придётся беспокоиться о месячных.

Диана отвернулась, не желая видеть его торжествующее лицо. Она ненавидела его за то, что он сделал с ней, за то, что он отобрал у неё свободу, надежду, будущее. Но в глубине души она понимала, что он прав. Эту неделю он брал её бесчисленное количество раз, и от этого осознания ей становилось горько на душе…

Он снова склонился над ней, и губы его жадно накрыли сосок, посылая волну дрожи и истомы по всему телу. Диана вскрикнула, но слабый порыв оттолкнуть его лишь сильнее прижал его голову к её груди, пальцы судорожно вплелись в его непокорные, тёмно-каштановые кудри. Его руки скользнули ниже, к сосредоточению её женственности. Нежные касания к клитору пробуждали новые волны страсти, каждое прикосновение его пальцев воспламеняло её до предела.

Дрожь пронзила тело, между бёдер пролилась новая волна влаги, безмолвно моля о продолжении этого безумства. Он повернул её лицо к себе и накрыл губы своими, впиваясь в них с неистовой жаждой.

Опустившись всем телом, он вошёл в неё снова, заполняя её до краёв, покоряя её волю и разум. В этот момент она принадлежала ему, всецело и безраздельно.

Диана закрыла глаза, смирившись с неизбежным. Каждое прикосновение его рук на её теле, каждое движение его плоти в ней отзывалось внутри неё странным эхом — смесью отвращения и нестерпимого желания. Она ненавидела его за эту власть над ней, за то, что он превратил её в свою марионетку, но в то же время… не могла отрицать, что его прикосновения пробуждали в ней такие чувства, о которых она даже не подозревала.

Он двигался в ней, то медленно и тягуче, пытаясь проникнуть как можно глубже, в самое её естество, то яростно и напористо, заставляя её тело содрогаться в экстазе.

Каждый толчок был напоминанием о его власти, о том, что она принадлежит ему. И она позволяла ему, утопая в этом порочном круговороте страсти и отчаяния. Слова растворились в стонах, разум отключился, осталась лишь физическая реальность — его тело в ней, её тело под ним.

Когда оргазм накрыл её с головой, Диана издала протяжный стон, вцепившись пальцами в его спину. Он замер, на мгновение застыв в ней, наслаждаясь тем, как её трепещущие мышцы сжимают его плоть в последнем, отчаянном порыве.

И, словно очнувшись от наваждения, он начал двигаться вновь, медленно, но глубоко, пытаясь впечатать себя в каждую клеточку её тела.

Он чувствовал её, каждую её дрожь, каждый вздох, каждый стон. Он чувствовал, как она отчаянно пытается сдержать себя, но не может, как её тело предательски откликается на каждое его движение, на каждое его прикосновение. И это пьянило его, опьяняло властью, страстью, безумием.

Диана чувствовала, как его дыхание обжигает её шею, как его руки крепко держат её, не позволяя сбежать. Она чувствовала его запах, смешанный с её собственным, запах страсти, похоти, зависимости.

Она ненавидела этот запах, но в то же время не могла без него жить. Он был её ядом, её проклятием, её самой сильной слабостью.

Он продолжал двигаться, пока не почувствовал, как его собственное тело напрягается до предела. Он знал, что сейчас, ещё один толчок, и он потеряет контроль, отдастся безумию, выплеснет в неё всю свою страсть, всю свою одержимость.

И он не сдержался. Он толкнулся в неё изо всех сил и его тело забилось в конвульсиях, из горла вырвался приглушённый рык. Он изверг в неё своё семя, словно стремясь заполнить собой всё её существо, запечатлеть себя в ней навсегда.

Диана почувствовала, как горячая волна спермы наполнила её, и содрогнулась всем телом. Он лежал на ней, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Они оба были измотаны, опустошены, но в то же время чем-то наполнены, какой-то тёмной, извращённой энергией.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем он поднялся с неё. Диана лежала неподвижно, глядя в потолок. Она чувствовала себя грязной, осквернённой, но в то же время… странно умиротворённой. Он стоял рядом, наблюдая за ней, и в его взгляде читалось что-то, чего она раньше не видела — что-то вроде… нежности? Или это была очередная игра? Ещё одна попытка сломить её?

Он протянул руку и нежно убрал прядь волос с её лица. В этот раз его прикосновение было ласковым, трепетным. Диана вздрогнула от неожиданности, но не оттолкнула его. Она позволила ему коснуться себя, словно мазохистка, наслаждаясь своей болью, своим унижением.

— Отдохни, — прошептал он, наклоняясь к ней и целуя в висок, — Тебе нужно набраться сил.

И, не дожидаясь ответа, он вышел из комнаты, оставив её одну. Диана закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза. Слеза отчаяния, слеза боли, слеза… надежды? Она не знала. Она просто лежала там, сломленная и покорённая, и ждала… ждала, что будет дальше. Ждала… и ей казалось, что внутри неё зарождается новая жизнь… Его жизнь… И её проклятие.

Диана очнулась, словно от толчка в спину. Он ушёл. Сердце забилось с бешеной силой — это шанс! Шанс на свободу. Впервые за долгое время он оставил её одну в своей комнате. Весь дом опутан камерами видеонаблюдения, побег невозможен. Но здесь, в его личном пространстве… здесь нет этих камер.

Диана вскочила с кровати и тут же содрогнулась от отвращения. Сперма стекала по её ногам, напоминая о его власти над ней, о его триумфе. Её затошнило от одной мысли об этом. Времени было в обрез, но она не могла сбежать, не смыв с себя эти мерзкие следы. Рывком она направилась в ванную.

Включив воду, Диана залезла под горячие струи. Она тёрла кожу докрасна, отчаянно пытаясь избавиться от ощущения его прикосновений, от ощущения этой странной одержимости.

Мыло пенилось и стекало, унося с собой остатки его семени. Она чувствовала себя немного чище, но не могла избавиться от чувства, что он всё ещё где-то глубоко внутри неё.

Выскочив из душа, Диана наскоро вытерлась полотенцем. Пора было действовать. Каждая секунда на счету.

Она подбежала к окну и распахнула его, впуская в комнату прохладный осенний воздух. Дрожь пробежала по телу, но на этот раз это был не страх перед ним, а предвкушение свободы.

Она выглянула наружу, пытаясь оценить обстановку. Высокий забор, окружавший особняк, казался неприступной крепостью. Коттеджный посёлок, утопающий в осенней листве, выглядел мирно и спокойно, но она знала, что за этой идиллией скрываются вездесущие камеры, следящие за каждым её шагом.

Первым делом нужно было понять, как спуститься со второго этажа. Прыгать было слишком опасно, да и приземлиться на что-то мягкое не представлялось возможным. Единственным вариантом оставалось попытаться что-нибудь связать. Она оглядела комнату в поисках подходящих материалов. Постельное белье! Это был её шанс.

Быстрыми, дрожащими руками Диана сорвала с кровати простынь и пододеяльник. Ткань была тонкой, но другого выхода не было. Она принялась лихорадочно связывать концы, стараясь сделать узел как можно крепче. На это ушло драгоценное время, но она понимала, что от прочности этой самодельной верёвки зависит её жизнь.

Закончив с верёвкой, Диана выглянула в окно ещё раз. Она прикинула расстояние до земли и выбрала место для спуска. Под окном росла старая яблоня с раскидистыми ветвями. Если ей удастся дотянуться до одной из них, это смягчит падение.

Но сначала нужно было утеплиться. В одном лишь тонком платье, которое он ей принёс, она долго не протянет на осеннем холоде. Диана оглядела комнату в поисках чего-нибудь подходящего. Её взгляд упал на толстые шторы, закрывавшие окно. Недолго думая, она сорвала их с карниза и быстро натянув на своё тело то подобие платья, что он ей принёс, обмотала карниз поверх платья. Получилось не слишком элегантно, но хотя бы немного теплее.

Диана подтащила к окну тяжёлое кресло и встала на него, чтобы дотянуться до ветки яблони. Верёвка оказалась коротковата, но, вытянувшись изо всех сил, ей удалось обхватить ветку руками. На секунду она замерла, собираясь с духом. Всё или ничего.

Сглотнув ком в горле, Диана оттолкнулась от кресла и повисла на ветке. Старая яблоня жалобно скрипнула под её весом, но выдержала. Медленно, осторожно, перебирая руками, Диана начала спускаться вниз. Ветки царапали кожу, а верёвка врезалась в ладони, но она не обращала на это внимания. В голове пульсировала лишь одна мысль: свобода.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

Максим покинул комнату, объятый странной смесью удовлетворения и щемящей грусти. Всё шло по плану, выверенному до мелочей… но триумфа, предвкушаемого им, не случилось. Диана сдалась, приняла свою участь… он не раз и не два оставлял в её теле семя, ставя печать своей собственности… но что-то было не так, чего-то недоставало… или, напротив, он получил то, чего подсознательно боялся обрести в её объятиях…

Перед тем как спуститься в кабинет, Максим зашёл в душ. Горячие струи воды смывали с тела напряжение, но не могли смыть ощущение липкой вины, осевшей где-то глубоко внутри. Он специально выждал несколько дней после месячных, зная, что это самое удачное время для зачатия. Он планировал брать ее неделю подряд в самые фертильные дни, пока не удостоверится в успехе… Он чувствовал, что немного перестарался. Слишком напористо, слишком грубо, даже для него.

Он спустился в кабинет, плеснул в стакан виски и тяжело опустился в кресло. Влажные, тёмно-каштановые кудри небрежно лежали на лбу, поблескивая в приглушённом свете кабинета. Перед глазами стояла её сломленная фигура, влажные от слёз зелёные глаза, в которых плескалась не ненависть, не страх, не отчаяние — лишь пустая, безучастная покорность.

Да, её тело отвечало на его ласки, но отвечало без былого сопротивления, как неизбежность. Куда делась её ярость, презрение? Неужели он действительно сломал её настолько, что она превратилась в безвольную куклу? Он не хотел видеть в ней куклу… как бы ни старался, как бы ни пытался её сломить, в глубине души… он этого не хотел. Ему нравилась её дерзость, непокорность, а теперь… она казалась мёртвой. Разве не этого он добивался? Или всё же… нет?

Одержимость. Вот что это было. Он одержим ей. Его заводило, как она огрызалась, как её глаза метали молнии, как она отвечала на его поцелуи, несмотря на сопротивление, как тонула в его страсти. Это его подстёгивало, распаляло. Но эта внезапная покорность… она не приносила удовлетворения.

Он чувствовал себя виноватым. Ей всего девятнадцать… совсем девчонка. А ему тридцать два. Целая пропасть. Он чувствовал себя виноватым за то, что так часто брал её, такую юную, неопытную. Совсем недавно он лишил её невинности, а после месячных набросился, как зверь.

Может, ему стоило быть нежнее? Может, стоило дать ей время? Может, дело вовсе не в ребёнке, не в мести? Может, он просто… нуждался в ней? В её близости, в ней самой… Неужели он… действительно начинал что-то чувствовать? Нет. Это всего лишь похоть. Жажда обладания. Жажда мести. Не больше.

Максим сделал глоток виски, пытаясь отогнать наваждение. Он не должен позволять себе сомневаться. Он знал, что делает. Этот ребёнок… он станет расплатой её отцу за смерть брата. Другими способами сломить её не удалось, методичные истязания в сырой камере оказались бессильны. Но ребёнок от него… Похоже, это единственный способ, который может сокрушить гордость этой непокорной девчонки.

Именно от этой мысли ему стало не по себе, почти обидно. Неужели именно ребёнок, его ребёнок, так ему нужный, станет причиной её окончательного слома? Ведь этот ребёнок станет его гордостью, плоть от плоти, его продолжением, рождённым от женщины, которая будоражит его кровь.

Максим ещё не успел покопаться в собственной душе, разобраться в этих противоречивых чувствах, как в кабинет вошёл Виктор, как всегда циничный и отстранённый.

— Эй, гроза отцов, — съязвил Виктор, вальяжно устраиваясь в кресле напротив. — Что-то ты больше на побитого пса похож, чем на победителя. Неужели, пока ты там «мстил», кто-то умудрился над тобой надругаться? Или от переусердия сам себя измотал? Неделю в своей берлоге просидел, даже носа не показал! Только слуг гонял за едой, как капризная девица.

Максим нахмурился, проигнорировав его сарказм, не отрывая взгляда от янтарной жидкости в стакане.

— Она сломлена. Я добился своего.

Виктор хмыкнул, скрестив руки на груди.

— Ты же сам говорил, что она всего лишь инструмент. Так почему такая кислая мина? Или… инструмент оказался не таким уж и бездушным, как ты пытаешься себя убедить?

— Заткнись, Виктор, — прорычал Максим, зло сверкнув глазами. — Она всего лишь средство.

— Ну да, средство… — протянул Виктор, насмешливо приподняв бровь. — Средство для мести, которое ты используешь… как-то… слишком усердно. Для зачатия ребёнка, насколько я помню, достаточно одного сперматозоида. Или ты решил, что чем больше, тем вернее? Боишься, что она родит не твоего? Такая настойчивость, Макс, это даже для опытной в сексуальных отношениях девушки too much. А тут юная девчонка, которую ты словно пытаешься залюбить до смерти.

Максим сжал кулаки, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться.

— Я делаю то, что должен. Ребёнок сломает её отца. Это всё, что имеет значение.

— Да-да, конечно, только это, — промурлыкал Виктор, наслаждаясь его раздражением. — Именно поэтому ты оставил её одну без присмотра, без камер? Захотел проверить, осталась ли в ней ещё эта искорка… та самая, которая тебя так… развлекает? Или решил, что сломленная кукла не сможет ничего предпринять? А может, тебе просто хочется, чтобы она сбежала? Чтобы снова начать эту игру в кошки-мышки?

— Именно. Я нарочно оставил её, — признался Максим, отхлёбывая виски. — Мне нужно было увидеть, сломлена она или нет. Уверен ли я, что она не притворяется? Эта ее покорность… не могу сказать, что она меня успокаивает.

— И что, по твоим ощущениям? — поддразнил Виктор.

— Покажет время, — ответил Максим. — Скоро узнаем.

— Или ты боишься, что она тебе небезразлична? Что ты чувствуешь к ней что-то большее, чем просто похоть, месть и жажду обладания? — провокационно спросил Виктор, наблюдая за реакцией Максима.

— Довольно! — взревел Максим, вскакивая на ноги. — Не смей говорить мне, что я чувствую! Я — Ротвейлер, понял? Я не умею любить, не умею сомневаться. Я убиваю своих врагов, и всё.

Виктор расхохотался.

— Да ладно тебе, Ротвейлер. Просто напомнил, кто ты есть на самом деле. Так что, пойдём? Посмотрим, долго ли наша «сломленная» птичка будет сидеть в клетке?

Максим тяжело дышал, пытаясь успокоиться. Его лицо исказила ярость.

— Идём. Мне не терпится увидеть, как она попытается вырваться.

Он поставил стакан на стол с такой силой, что тот подпрыгнул. В глазах Максима плясали хищные огоньки.