Глава 41

Она замерла, парализованная отвращением и яростью. Сглотнуть? Это последнее унижение, последняя капля в чаше её терпения. Но Ротвейлер не оставил ей выбора. Его пальцы продолжали с грубой настойчивостью сжимать её волосы, причиняя болезненное покалывание у корней, не давая возможности отстраниться. Чувствуя, как сперма, липкая и тёплая, заполняет её рот, она усилием воли подавила рвотный рефлекс. В горле встал ком, грозя вырваться наружу. Она не сломается, не сейчас.

Медленно, с трудом, она подчинилась. Глоток за глотком, она проглотила его семя, чувствуя, как оно обжигает её горло горьковатым, металлическим привкусом, как наполняет её изнутри отвратительной мерзостью.

В голове пульсировала лишь одна мысль:

«Я выживу. Я отомщу».

Закончив, он отпустил её волосы, и она чуть не упала, ноги подкосились от слабости. Он позволил ей отстраниться.

Она медленно поднялась на ноги, стараясь скрыть дрожь, пронизывающую всё тело. Казалось, что каждая клетка кричит от унижения. Во рту остался мерзкий привкус поражения, который, она знала, будет преследовать её даже во снах.

Ротвейлер смотрел на неё сверху вниз, в его глазах читалась смесь удовлетворения и первобытной похоти. Он знал, что сломил её, что унизил её до предела. Но он не видел, как в глубине её души зарождается такая лютая ненависть, которая разгорается в пламя мести, всепоглощающее, уничтожающее всё на своём пути. В его глазах читалась лишь мимолётная тень сомнения, но она тут же исчезла, растворившись в самодовольной уверенности.

Диана вытерла рот тыльной стороной ладони, размазывая остатки спермы по коже. Не отрывая взгляда от Ротвейлера. Она постаралась взять себя в руки, чтобы не показывать истинных чувств, которые скрывались у неё внутри, в её глазах не было ни страха, ни покорности, просто… наблюдение. Теперь уже она изучала его пытаясь найти его слабое место.

«Ты ещё пожалеешь об этом», — мысленно пообещала она. «Я заставлю тебя заплатить за всё, что ты со мной сделал». В голове уже зрел план, жестокий и беспощадный.

— Ну что, моя птичка, ты всё ещё покорна? — Ротвейлер смотрел на неё сверху вниз, в его глазах плескалось самодовольное торжество. Уголки его губ презрительно скривились в усмешке.

Диана сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в голосе. Уголки её губ тронула слабая, едва заметная улыбка. Её зелёные глаза при этом оставались холодными и непроницаемыми.

— Да, — ответила она, стараясь вложить в это слово всю возможную покорность. — Я покорна. И ничего страшного не случилось. Это всего лишь сперма.

Она чувствовала, как от этих слов её выворачивает наизнанку, но голос звучал ровно и спокойно.

Внутри всё кипело от ярости и отвращения, но внешне она казалась абсолютно спокойной. Эта маска, выкованная из ненависти и отчаяния, должна была обмануть его, усыпить его бдительность. Она чувствовала себя актрисой, играющей роль перед самым важным зрителем в своей жизни.

Ротвейлер усмехнулся, наслаждаясь своей властью. Он знал, насколько унизил её, но в её глазах он не видел покорности, напротив, в них сверкал вызов, ненависть, ярость. Он знал, что она притворяется, что за этой маской скрывается буря, и это лишь распаляло его, подстёгивало к изобретению новых, более изощрённых способов сломить гордость этой непокорной девчонки.

Он медленно, с присущей ему грацией, окинул взглядом комнату. Комната была обставлена с нарочитой роскошью, но не было в ней ни капли уюта. Лишь холодный блеск золота и тяжесть тёмного шёлка. Источая ленивую вальяжность, он направился к кровати, рухнув на спину. Его взгляд, тёмный и хищный, неотрывно следил за ней, пожирая её с ног до головы.

Диана была прекрасна в своей непокорности, в этой дерзкой искре, пылающей в её зелёных глазах. Он не мог оторвать взгляда от плавных изгибов её фигуры, от обнажённой груди с набухшими, розовыми сосками, от соблазнительной линии округлых бёдер. На её коже алели следы его поцелуев, лёгких укусов — напоминание об их близости, о том, что она принадлежит ему. Целую неделю он брал её, запоминая каждый стон, каждый трепет обнажённого, желанного тела, исследуя каждый дюйм её кожи и жаждал большего, ещё большего…

Лениво потянувшись, он позвал, и в его низком, грудном голосе послышалась хрипотца:

— Иди ко мне, моя птичка…

Диана вздрогнула, заметив, как его взгляд снова стал горячим, обжигающим от нового прилива желания. Опустив голову, она попыталась скрыть волну страха, ненависти и болезненного отклика собственного тела, что захлестнула её. Медленно, нарочито медленно она приблизилась к кровати, ощущая на своей коже его цепкий, пылающий страстью взгляд.

Она остановилась в опасной близости от него, чувствуя, как дыхание становится прерывистым. Она знала, чего он хочет, и понимала, что маска покорности должна быть безупречной. Ей нужно, чтобы он поверил — пусть хоть на миг — что она сломлена, что она не попытается бежать из его золотой клетки.

— Садись на колени, Диана… — приказ прозвучал оглушительно в тишине комнаты. Он наслаждался каждым словом, каждым жестом, демонстрирующим его власть.

Она вскинула голову, но промолчала. Она — его пленница, его игрушка. Значит, она будет играть в эту опасную игру, балансируя на лезвии ножа. Пусть упивается своей властью, пока может… Но в голове созревал план, тонкий, как паутина, но способный задушить его в своих сетях.

Медленно, с кошачьей грацией, она опустилась к нему на колени, не отводя взгляда. В глазах — вызов, в осанке — гордость, которую он так отчаянно пытается сломить. Дыхание предательски сбивалось, а внизу живота, несмотря на ненависть, на всю жестокость происходящего, разливалась тягучая влага, томительное, мучительное желание, которое вспыхивало каждый раз, когда этот дьявол просто смотрел на неё. Она ненавидела себя за это. Ненавидела его за то, что он мог так легко пробудить в ней эту животную страсть, против воли, против разума.

— Ближе, Диана, ближе… — прошептал он, и его горячие пальцы скользнули по её голой коже, притягивая за ягодицы, заставляя тело трепетать от его обжигающего прикосновения. Кожа горела под его ладонями, внизу живота всё сжималось в тугой узел от непреодолимого желания.

— Сколько в тебе силы заниматься сексом? — неожиданно спросила она, глядя ему прямо в глаза, стараясь не моргать, не отводить взгляда. — Ты что, никогда с женщиной не был? Откуда столько… злости?

Ротвейлер ухмыльнулся, наслаждаясь её неожиданной дерзостью, тем, как она пытается сохранить лицо в этой унизительной ситуации.

— Ты хочешь узнать секрет моей неутолимой страсти, моя птичка? — промурлыкал он, сильнее сжимая её ягодицы, заставляя её податься ближе, чувствовать тяжесть его возбуждения сквозь тонкую ткань трусиков. — Что ж, открою тебе тайну. Последние полгода я обходился без женского общества. Так что, да, у меня вполне хватает сил на тебя одну.

Диана фыркнула, не в силах скрыть презрения. Кожа покрылась мурашками, но она не отступила.

— Наверное, ни одна женщина не хотела бы себе такого любовника, как ты. Жестокого, властного, одержимого только своей похотью.

Лицо Ротвейлера помрачнело. В глазах вспыхнул гнев, но он сдержался.

— Не говори глупости, — прорычал он, — У меня было много женщин. И каждая из них оставалась более чем довольна. Каждая умоляла меня остаться.

— Но ты не оставался, — холодно парировала Диана. — Почему?

Ротвейлер пожал плечами, словно отмахиваясь от неприятного воспоминания.

— Потому что они все… как одноразовые салфетки. Вроде бы и приятно, а потом выкинул и забыл. Такими женщинами пользуешься лишь для удовлетворения потребностей, и не более.

Он провёл рукой по её щеке, грубо, обжигающе, от чего Диана невольно вздрогнула. Его пальцы пахли его кожей, и чем-то опасным, неуловимым.

— Но ты… ты другая. Ты дерзкая, непокорная. Ты выдержала в моей постели дольше всех, Диана. Это рекорд.

«И еще… — пронеслось в его мыслях, — Ты была девственницей. Я был твоим первым мужчиной, а это значит, что ты теперь моя всецело, полностью, абсолютно не одноразовая, а навеки моя.»

— И что это значит? — с вызовом спросила она, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

В глазах Ротвейлера заплясали отблески жестокого торжества.

— Это значит, что месть твоему отцу — лишь пикантная приправа к основному блюду. Брать тебя, видеть в твоих глазах бурю эмоций, от ненависти до… не будем врать друг другу… до желания, — это опьяняет. Знать, что ты, такая гордая и неприступная, сломлена и всецело принадлежишь мне, — вот что по-настоящему заводит. И знаешь что, Диана? Я сделаю тебя беременной. Не только ради мести, а для себя. Потому что я хочу, чтобы именно ты, со всем своим бунтарским духом и неукротимой волей, стала матерью моего ребёнка. Этот ребёнок будет моим продолжением, будет частью меня, воплощённой в новой жизни.

Глаза Дианы вспыхнули яростью, но она усилием воли подавила гнев, не позволяя ему вырваться наружу. Она и так знала, что беременности, скорее всего, не избежать. Он уже посеял в её теле семя, отравив её кровь, осквернив её утробу. Но он ещё не знает, что это семя взойдёт совсем не так, как он рассчитывает. Она заставит его почувствовать к ней нечто большее, чем просто похоть и жажду мести. Она станет для него наваждением, проклятием, которое разрушит его изнутри. Она станет той единственной женщиной, которая заставит его страдать так же, как страдает она сейчас. Её месть будет изощрённой и жестокой.

Внезапно Ротвейлер резко схватил её за подбородок, заставляя поднять голову и смотреть ему прямо в глаза. В его взгляде мелькнула странная, почти растерянная тень, словно он и сам не понимал, что творит.

— Зачем ты хранила девственность до девятнадцати лет, Диана? — прорычал он, сжимая её лицо так, что стало больно. — Ты же не была монастырской воспитанницей, ты росла в детском доме, в этом гадюшнике, где, как правило, девственность не доживает и до четырнадцати лет. Зачем ты так берегла себя? Для кого? Я знаю, что ты не та дочь которую я должен был взять, что ты вторая… Но это не объясняет ничего. Почему? Что это значило для тебя? Какую цену ты собиралась заплатить за эту невинность? Кто должен был стать тем единственным, кому ты её отдашь?

Диана вздрогнула. Сердце бешено заколотилось. Неужели это правда? Неужели Карина — её сестра-близнец, а тот политик — её настоящий отец? Но почему тогда она выросла в детском доме, а Карина — в роскоши? Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Нет, сейчас не время для этого. Сейчас она должна сосредоточиться на выживании. Но она запомнит эти слова. Запомнит и обязательно разберётся во всём. Использует эту информацию, чтобы перевернуть его мир с ног на голову. Он ещё поплатится за то, что посмел так с ней поступить.

Собравшись с мыслями Диана инстинктивно отшатнулась, уклоняясь от его пронзительного взгляда. Вопрос о девственности задел её за живое, сердце рухнуло в пятки. Это было слишком личное, слишком болезненное, чтобы делиться этим с человеком, который так жестоко поступил с ней. Ей хотелось кричать, бежать, спрятаться, лишь бы не отвечать на этот вопрос.

— Я не хочу об этом говорить, — прошептала она, опуская взгляд на свои руки, лежащие на его упругом животе. Ей стало вдруг нестерпимо противно от самой себя, от того, что он видит её такой сломленной и униженной.

Ротвейлер не дал ей отстраниться. С силой притянул к себе, и вот они уже сплелись в тесном объятии на кровати. Сквозь тонкую ткань трусиков Диана чувствовала, как его плоть, налитая жаждой, рвётся на свободу. От этого прикосновения её пронзила острая смесь стыда и неистового желания. Она задрожала, вся её кожа покрылась мурашками.

— Нет, Диана, ты расскажешь мне, — прорычал он. — Я хочу знать, что скрывается за этой маской покорности. Я хочу знать, кто ты на самом деле.

Его объятья давили на неё, лишали воли, но Диана не дрогнула. Она знала, что если она покажет ему свою слабость, он использует её против неё.

— Это не имеет значения, — повторила она, стараясь вырваться из его хватки. — Это моё личное дело.

Но Ротвейлер не отступал. Он прижал её к себе ещё сильнее, и подался вперёд всем корпусом, так, что её соски болезненно ощутили твёрдость его груди. Пальцы его руки, впились в её ягодицы, вызывая болезненный стон, вторая рука обхватила её талию, притягивая её ещё ближе к себе, лишая возможности вырваться. Её сердце заколотилось с бешеной скоростью, готовое вырваться из груди.

— Ты моя пленница, Диана, — прошипел он, обдав её лицо своим горячим дыханием. — У тебя не должно быть секретов от меня.

Она задрожала. Он был прав. Она была в его власти. И ей ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

С глубоким вздохом, словно выдыхая последние остатки гордости, она начала говорить.

— Меня постоянно возвращали из приёмных семей, — тихо произнесла она. — Я нигде не задерживалась надолго. Друзей не было. Меня никто там не любил.

Её голос звучал глухо и отстранённо, она будто рассказывала историю о ком-то другом.

— Я со всеми дралась и пререкалась, — продолжила она. — Не могла терпеть, когда меня жалели или пытались контролировать.

Ротвейлер внимательно слушал, не перебивая. В его глазах появилось какое-то странное, почти понимающее выражение. Он словно видел её насквозь, видел ту боль и одиночество, которые она так тщательно скрывала.

«Как это на неё похоже… моя бунтарка… моя…» — промелькнуло у него в голове.

— Они называли меня… волчонком, — закончила Диана, отворачиваясь от него. Ей было стыдно, что он видит её такой.

Услышав это слово, Ротвейлер замер. Его дыхание перехватило. Волчонок…

В голове всплыло старое, почти забытое прозвище. Его настоящее имя. Он — Максим Волков… а она, его волчонок? Неужели это судьба, ирония, жестокий розыгрыш? Он почувствовал, как его сердце сжимается от боли и внезапного понимания. Его план мести снова рассыпался в прах, и он больше не понимал, чего хочет на самом деле.

Ротвейлер молчал, переваривая услышанное. Слово, словно пароль, открыло дверь в его прошлое, которое он так отчаянно пытался забыть. Но Диана, его бунтарка, его пленница, носила это прозвище. Судьба точно играла с ним злую шутку.

Пытаясь совладать с внезапно нахлынувшими чувствами, он не отстранился, а, наоборот, прижал Диану ближе к себе. И уткнувшись губами в её висок, оставил там лёгкий, почти нежный поцелуй.

— После восемнадцати лет, Диана… — прошептал он, его голос звучал хрипло, — ты могла бы кому-то отдать свою невинность. Почему ты медлила?

Диана вздрогнула, как от прикосновения к кровоточащей ране. Она не хотела ворошить прошлое, но чувствовала, как его близость, как его неожиданная нежность, выбивают её из равновесия.

— Перед самым выпуском… — её голос дрогнул, — … на меня чуть не… толпа подростков…

Она замолчала, не в силах произнести страшные слова. Ротвейлер почувствовал, как её тело задрожало в его руках. Он понял. Он увидел в её глазах отблеск пережитого ужаса.

В его лице пролегла тень, застилая остатки света. Он и сам принудил её к близости, к тому, что едва не сломало её когда-то. Вина сдавила горло. Он, стремясь к мести, стал ничем не лучше тех, от которых она пыталась спастись. Хоть её тело и откликалось на его прикосновения, предательски выдавая желание, но это не снимало с него ответственности, не оправдывало его действий. Даже если бы она сопротивлялась, кричала, умоляла — он понимал, с ужасающей ясностью, — он бы взял её. Силой. И эта мысль прожигала его изнутри огнём стыда и отвращения к самому себе.

Его голос охрип ещё сильнее:

— Неужели… ты больше не доверилась после этого никому?

Диана подняла на него взгляд, в котором плескалась такая боль и неприкрытая уязвимость, что у Ротвейлера внутри всё оборвалось.

— Хотела… Андрею.