Глава 42

В глазах Ротвейлера вспыхнула лютая ревность, обжигающая и всепоглощающая. Ярость волной поднялась в нём. Кто этот Андрей? Кто посмел претендовать на её внимание, на её доверие? Он чувствовал себя оскорбленным, преданным, хотя и не имел на это никакого права.

— Что за Андрей? — прорычал он, сжимая её в объятиях так сильно, что, казалось, ломал кости. Он вдруг понял, что ненавидит этого Андрея, даже не зная его. Он ненавидел его за то, что тот мог бы стать тем, кем он сам, вероятно, никогда не сможет быть — человеком, которому Диана могла бы довериться, человеком, который смог бы залечить её раны, а не наносить новые.

Диана вспыхнула, словно от удара.

— Он самый хороший человек на свете! — выпалила она, пытаясь вырваться из его объятий. — И в тот день… в тот день, когда я должна была отдать ему свою невинность… у меня оказались пробиты колёса! А потом… потом появился ты!

Она с ненавистью посмотрела ему в глаза.

— В тот день я и должна была стать всецело его, — закончила она, с горечью в голосе.

Ротвейлер замер. Ярость вспыхнула в нём с новой силой, но тут же сменилась зловещей радостью.

— И ты знаешь, кто пробил тебе колёса в тот вечер, Диана? — прорычал он, усмехаясь.

Диана вскинула голову. В её взгляде не было ни тени испуга, только вызов и презрение.

— Долго думать не пришлось, чтобы понять, чьих это рук дело, — с ненавистью выплюнула она.

Взгляд Ротвейлера стал жёстче.

— Какая умная, Диана, — прошипел он, его руки скользнули по её телу. — Я специально тебя выследил. И знаешь, я рад этому. Рад, что никакой Андрей, ни кто-либо ещё к тебе не притронется. Только я.

Ротвейлер резко перевернул её на спину, нависая над ней своей массивной фигурой.

— Потому что ты — моя. Мой волчонок. И мне решать, кому ты принадлежишь. — прошептал он ей на ухо, прежде чем жадно впиться в её губы поцелуем.

Диана отчаянно пыталась оттолкнуть его, упираясь руками в его грудь. Но его вес был слишком велик, она была беспомощна.

Вырвавшись из его поцелуя, она задыхаясь, проговорила:

— Ты никогда не будешь таким, как Андрей! Андрей добрый, понимающий, любящий…

Ротвейлер замер. Его тело словно окаменело, пригвоздив Диану к матрасу. Перехватив её руки он сжал их над её головой, не давая возможности сопротивляться. Его глаза сверлили её насквозь, прожигая дыры в её душе.

Диана почувствовала, как его член, налитый кровью и желанием, замер в опасной близости от её трусиков. Это осознание пронзило её смесью страха и неистового возбуждения. Она ненавидела себя за это, но не могла ничего с собой поделать.

Ротвейлер, не мигая, пожирал её взглядом. Его глаза скользили по её телу, останавливаясь на набухших сосках, вздымающейся груди, дрожащем животе. Он видел её страх, её отвращение и… её желание.

— И чего же ты не отдалась ему раньше, раз он такой хорошенький? — прорычал он с издёвкой, его голос сочился ядом. — Чего ты так медлила, Диана?

Её словно хлестнули по лицу. Ответить было нечего. Вопрос застал врасплох, сбил с ног. Раньше она и сама не понимала, что её останавливало с Андреем, но теперь… ответ был слишком ясен, и это бесило до дрожи.

Ротвейлер увидел в её глазах сомнение, и это опалило его ещё больше. Он почувствовал, как внутри него закипает ревность, смешанная с триумфом. Он наклонился к ней ближе и прошептал почти в губы, обжигая её своим дыханием:

— Потому что он не вызывал в тебе того дикого желания, Диана, которое вызываю в тебе я… я уже догадался.

Диана замерла под его взглядом, как пойманная в ловушку. Слова Ротвейлера звучали как приговор, как горькая правда, которую она, к своему стыду, прекрасно и так знала. Но услышать это от него было вдвойне унизительным. Ярость на себя захлестнула её с новой силой. Как он смеет так говорить? Как он смеет так думать? Внутри бушевал протест, но она понимала, — чёрт возьми, он прав. Андрей был добрым, заботливым, любящим, но рядом с ним она чувствовала себя скорее сестрой, чем желанной женщиной. Не было той искры, того безумного влечения, которое сжигало её дотла от одного только взгляда Ротвейлера.

Она молчала, не в силах возразить. Стыд и унижение переплелись в её душе в тугой клубок. Она чувствовала себя грязной, сломленной, выставленной на всеобщее обозрение.

Ротвейлер, видя её смятение, усмехнулся, торжествуя. Он прижался губами к её шее, оставляя влажные поцелуи, и прошептал:

— Признай это, Диана. Ты ненавидишь меня, презираешь меня, но ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя. Это в твоей природе, в твоей крови, это написано на твоём лице. Ты — моя волчица, дикая и непокорная, и только я могу усмирить твою ярость, только я могу заставить тебя подчиниться.

Диана прожигала его взглядом, полным ярости и презрения, но в глубине этих чувств, тлело неугасимое пламя страсти.

— Ты слишком самовлюблён, — выплюнула она слова, как плевки, — Видимо, твои многочисленные женщины внушили тебе, что ты бог в постели. Но это не так. Ты просто зверь, который умеет давить и пользоваться слабостью.

Ротвейлер усмехнулся, не отрывая от неё своего тяжёлого взгляда, который словно гипнотизировал её, не давая отвести глаза. Он прихватил прядь её волос, мягкую и шелковистую на ощупь, и обвил вокруг пальца, слегка натягивая, причиняя лёгкую боль, которая только разжигала её чувства.

— Мне плевать, что было до тебя у меня с другими женщинами, — прорычал он, склоняясь ближе к её лицу, так, что их носы почти соприкасались. — Я вижу и чувствую только тебя, Диана. И каждый раз, когда я дотрагиваюсь до тебя, ты течёшь… не в силах справиться со своей реакцией тела. Не это ли самое веское доказательство? Доказательство того, что все твои слова — ложь, и ты горишь от желания так же, как и я? Доказательство того, что ты принадлежишь мне, как бы ты ни сопротивлялась?

Диана закрыла глаза, стараясь не смотреть на его гетерохромные глаза, где один был пронзительно-голубым, как зимнее небо, холодный и отстранённый, а второй — янтарным, как осенний лист, тёплый и манящий. Но закрыв их, даже в своей голове она видела, как эти глаза прожигают её насквозь, как заглядывают в самые потаённые уголки души, обнажая её самые грязные и сокровенные тайны.

— Я ненавижу твои глаза… — прошептала она, и голос её дрогнул, выдавая её внутреннюю слабость. — Они самое ужасное, что у тебя есть.

Ротвейлер склонил голову набок, в его взгляде читалось что-то, похожее на удивление, мимолётное и почти незаметное, но тут же сменилось привычной усмешкой, самодовольной и самоуверенной.

— А я помню, при нашей первой встрече, когда я предложил тебе свою помощь, эти самые глаза тебя заворожили, — проговорил он, играя прядью её волос. — И даже если бы не месть, не та пропасть, что стоит между нами, я бы всё равно тебя заинтересовал, а ты меня. Потому что, сколько бы ненависти между нами ни было, страсть и физическое влечение у нас обоюдно сильные, и против этого ты бессильна.

Диана отчаянно замотала головой, не открывая глаз, пытаясь отгородиться от его слов, как от назойливой мухи.

— Нет… нет… нет… нет, — шептала она, как молитву, как заговор, пытаясь убедить в этом саму себя, но голос звучал слабо и неубедительно.

Он опустил руку к её бедру и, отодвинув край трусиков, проник пальцами в её лоно. Диана застонала, не в силах выдержать этого унижения и одновременно нахлынувшего удовольствия, ведь снова её тело предавало её, идя против её воли. Слеза отчаяния и невольного желания скатилась по её щеке, но она продолжала держать глаза закрытыми, как будто это могло защитить её от его взгляда.

— Именно сейчас, — прошептал он, его голос стал хриплым от похоти, — что ты чувствуешь, когда я внутри тебя, Диана? Отрицание или всё же возбуждение? Только честно.

Он провёл пальцем по её клитору, нежно и одновременно настойчиво, и её тело пронзила новая волна наслаждения, жаркая и обжигающая.

— Я чувствую, как ты горишь, — продолжил он, не отрывая взгляда от её лица, словно загипнотизированный. — Как ты сжимаешься вокруг меня, как твой интимный секрет обволакивает мои пальцы, а тело, словно молит о более глубоком проникновении. Ты врёшь сама себе, если продолжаешь настаивать на обратном, что ты меня не хочешь.

Собрав последние силы, она процедила сквозь зубы:

— Ты… мерзкий… У меня… возникает только отвращение…

Ротвейлер усмехнулся, и в его глазах вспыхнул опасный огонь.

— Если это отвращение, — прошептал он, наклоняясь к её уху, так, что его губы касались её кожи, — почему ты тогда не вырываешься? Почему вся дрожишь и стонешь подо мной? И открываешь бёдра навстречу? Почему ты позволяешь мне делать всё, что я хочу?

— Отпусти мои руки… — прохрипела Диана, чувствуя, как остатки её воли утекают сквозь пальцы. Она чувствовала себя сломленной, обессиленной, полностью подчинённой возникшей между ними похоти.

Ротвейлер услышав её мольбу, медленно разжал свою руку, освобождая её запястья. Диана, освобождённая, лежала под ним, тяжело и рвано дыша, но его пальцы всё ещё оставались внутри неё, напоминая о её потере контроля, о её поражении.

Вдруг, не в силах больше сопротивляться нахлынувшим чувствам, против которых она так долго и отчаянно боролась, она резко вскинула руки, вцепившись в его тёмно-каштановую копну кудрявых волос. И, повинуясь внезапному порыву, внезапной вспышке безумия, она притянула его лицо к своему и жадно впилась в его губы поцелуем.

Это был дикий, первобытный поцелуй, лишённый всякой нежности. Её язык грубо вторгся в его рот, сплетаясь с его языком в безумном танце похоти. Она целовала его с отчаянием и жаждой. Её бёдра сами собой открылись навстречу, приглашая к более глубокому проникновению, отдаваясь во власть его животного магнетизма, против которого она так долго боролась, но которому, в конце концов, не смогла противостоять.

Ротвейлер не раздумывал ни секунды. Он яростно ответил на её поцелуй перехватывая инициативу. Его губы властно прошлись по её губам, углубляя поцелуй, языком проникая в её рот, выпивая её отчаяние и страсть до дна. Одна его рука крепко держала её за затылок, не давая отстраниться, а вторая скользнула ниже, к её бёдрам, подхватывая их и направляя в нужную сторону, готовя её к его вторжению.

Пальцы Ротвейлера уже отодвинули край трусиков, освобождая путь, и теперь, подавшись вперёд, он вошёл в её влажное лоно. Диана, закрывая глаза, ахнула, почувствовав резкую, почти болезненную волну удовольствия, её тело будто разрывалось на части. Их соединённые тела на мгновение замерли, слившись в едином порыве, в едином стоне, прозвучавшем одновременно, словно два голоса слились в один звук удовольствия.

Он оторвался от её губ, тяжело дыша, и пристально посмотрел ей в глаза.

— Открой глаза, — прошептал он хриплым голосом, — Посмотри на меня.

Диана с трудом разомкнула веки, и её взгляд встретился с его пронзительными гетерохромными глазами. В них плясали похоть, триумф и какая-то тёмная, завораживающая магия.

— Смотри на меня, — прошептал он снова, обжигая её губы своим дыханием, — Смотри, когда я буду заполнять тебя собой, смотри…

И он начал двигаться, медленно, властно, вбиваясь всё глубже и глубже, словно он хотел проникнуть в каждую клетку её тела, захватить её целиком. Каждое его движение отзывалось в её теле новой волной наслаждения и стыда. Ощущения были такими, будто она одновременно горела в аду и парила в раю.

Диана смотрела в его глаза, как заворожённая, не в силах отвести взгляд, она была загипнотизирована его движениями. В его глазах она видела отражение своей собственной похоти, своего отчаяния и своей неизбежной капитуляции. Она смотрела на него и видела отражение её самых тёмных желаний.

Дыхание сбилось, в груди бушевал пожар. Каждый толчок Ротвейлера проносился ударом молнии, пронизывающий её тело насквозь. Она чувствовала, как её воля, сопротивление, разум, попытки обыграть его — всё рассыпается в прах под натиском первобытной страсти. Стоны вырывались из её горла непроизвольно, то тихие и жалобные, то громкие и требовательные. Она больше не пыталась оттолкнуть его, не пыталась сказать хоть слово упрёка или ненависти. Остались только чувства, только ощущения, только он.

Её пальцы судорожно сжимали его плечи, ногти впивались в кожу, оставляя красные полосы. Но он не обращал внимания, продолжая свой безумный танец, ведя её к пропасти, к грани, за которой уже не существовало ничего, кроме страсти и наслаждения. Она чувствовала, как его член становится всё больше и тверже внутри неё, заполняя её до предела, будто разрывая на части. И ей нравилось это. Ей нравилось быть сломленной, покорённой, уничтоженной его страстью.

Ротвейлер наращивал темп, его движения становились всё более резкими и неистовыми. Она чувствовала, как его дыхание обжигает её шею, как его сердце колотится в унисон с её собственным. Он приближался к финалу, и она чувствовала это кожей. Её тело дрожало, все мышцы напряглись до предела.

И вот, долгожданный миг настал. Ротвейлер издал утробный рык, и его тело содрогнулось в конвульсиях. Он изверг в неё свою сперму, горячую и обжигающую, заполнив её до краёв. Она закричала, отдаваясь во власть оргазма, который накрыл её с головой, смывая все границы между реальностью и безумием.

Ротвейлер рухнул на неё сверху, тяжело дыша, его тело было мокрым от пота. Диана чувствовала, как его член пульсирует внутри, а горячая сперма растекается, заполняя её. Он приподнялся на локтях, все ещё удерживая её в объятьях, его бедра впечатывали её в матрас.

— Мы даже кончили одновременно, — прошептал он, глядя на Диану.

Она лишь закрыла глаза, не в силах ответить на то, что было и так очевидно.

Кончиком пальцев он провёл по её щеке и тихо прошептал:

— Ты всё ещё будешь рассказывать, как не хочешь моего ребёнка, или ты всё-таки смирилась?

Диана резко распахнула глаза, и в них на миг проступила такая яростная ненависть, что Ротвейлер невольно усмехнулся.

«Ты смиришься, Диана,» — подумал он, «Ты станешь матерью моего ребёнка. Я сделаю всё, чтобы ты приняла это.»

Она тут же взяла себя в руки, спрятав свои истинные чувства за маской безразличия.

— Сопротивляться бесполезно, — процедила она, стараясь, чтобы её голос звучал ровно и спокойно. — Твоя сперма уже не раз заполняла мою утробу…Ты уже сделал своё дело.

Он хмыкнул, довольный её ответом.

— А если бы я настаивала, что не хочу, ты бы остановился?

Ротвейлер снова навис над ней, угрожающий и опасный, и сделал толчок внутри, напоминая ей о своей власти. Диана снова застонала, не в силах сдержать звук удовольствия.

— Я бы ни перед чем не остановился… — прошептал он ей в губы, а его голос звучал как обещание и как угроза одновременно. — Ни перед чем… Ты моя, и я никому тебя не отдам.