Глава 43

Солнце, вопреки всему, не пыталось пробиться сквозь плотные шторы. На улице был промозглый ноябрь, и серый, колючий дождь со снегом барабанил по стеклу, создавая унылый фон для пробуждения. Максим открыл глаза и осторожно повернулся, чтобы не разбудить Диану. Она крепко спала, утомлённая бесчисленными актами страсти последних дней. Её дыхание было ровным и тихим.

Он с нежностью разглядывал её лицо. Светлые ресницы подрагивали во сне, пухлые губы были приоткрыты, а вздёрнутый носик казался ему трогательно милым. В этот момент она выглядела такой юной и невинной, совсем девчонкой. Но он знал, какая сила скрыта в этой хрупкой оболочке.

Он вспомнил все их столкновения, её яростное сопротивление, её непокорный дух. Он пытался сломить её, подчинить своей воле, но потерпел поражение. Диана оказалась сильнее, чем он предполагал. И это вызывало у него одновременно досаду и восхищение.

В нём боролись два противоречивых чувства. С одной стороны, он хотел сломить её, лишить воли, сделать своей марионеткой. С другой стороны, он восхищался её силой, её умением противостоять ему. Он понимал, что если ему удастся завоевать её, покорить её сердце, то он получит не послушную куклу, а равного партнёра, достойного противника.

«Она такая сильная, но при этом такая… нежная…» — подумал он, любуясь её спящим лицом. В ней было сочетание силы и хрупкости, которое его завораживало. Он вдруг захотел защитить её, уберечь от всех невзгод, но при этом не лишить её силы и независимости.

Его охватила одержимость, болезненная потребность, переросшая в зависимость. Он хотел, чтобы она была его всецело, вся без остатка. Чтобы её сила, её нежность, её ум и её тело принадлежали только ему. Он понимал, что это будет непросто, что ему придётся приложить все свои усилия, чтобы завоевать её доверие и любовь. Но он был готов на всё ради этой цели.

Внезапно Диана пошевелилась во сне и слегка нахмурилась. Максим тут же замер, боясь её разбудить. Недельный секс-марафон отозвался ломотой во всём теле. Суставы протестовали при малейшем движении, сухость во рту была нестерпимой. Он чувствовал лёгкое головокружение и слабость и не хотел, чтобы она увидела в его глазах то восхищение и нежность, которые он так тщательно скрывал. Он не хотел, чтобы она подумала, что он слаб, особенно сейчас, когда ощущал себя выжатым до последней капли.

Максим продолжал смотреть на неё, пытаясь разгадать её мысли и чувства. Он знал, что между ними существует сильная связь, но не мог понять, какая. Ненависть? Страсть? Месть? И… любовь? Может всё вместе?

Он не знал, что чувствует к ней. Он никогда не любил ни одну женщину. Ему это было попросту ненужно. Чувства — не для Ротвейлера. Он только берёт, и всё. И Диана… она должна оставаться инструментом его мести. Но, глядя на неё сейчас, спящую, хрупкую, он понимал, что его желания зашли слишком далеко, вышли за рамки мести. После того, как он впервые взял её, он понял, что она действительно не Карина, не та разбалованная дочка политика, которую он в ней видел. Все его планы стали рушиться. И ему от этого было не по себе.

Он боялся признаться себе в том, что умел любить. И что хотел бы любить… Диану? Может это была лишь жажда? Или не жажда? Он отбросил эти мысли. Не сейчас. Потом… Он не хотел копаться в своей душе. Мерзко.

В памяти всплывал образ Карины — манекен в дорогом платье, с безупречным макияжем и холодной улыбкой. Она была как дорогая картина, которую можно повесить на стену, чтобы произвести впечатление, но в которой нет души. Он чувствовал, что сёстры, хоть и похожи между собой, как две капли воды, из разных миров, из разных измерений. Карина привыкла к роскоши и вниманию, купалась в восхищении и почитании.

Она казалась поверхностной и пустой, словно красивая обёртка без конфеты внутри. Он знал, что она не испытывала настоящих чувств, что её эмоции были лишь хорошо отрепетированной ролью. Она действительно была разбалованной, легко отдавалась мужчинам, меняла их, как перчатки. От одной мысли об этом его охватывало отвращение. Это было так чуждо его пониманию о чести и достоинстве, так далеко от его собственных представлений о женщине.

Он не мог представить себя с ней, не мог бы коснуться её без чувства брезгливости. Он бы никогда не опустился до того, чтобы делить её с кем-то ещё, чтобы прикасаться к тому, что уже побывало в чужих руках. Его собственническая натура восставала против этой мысли. Ему было бы противно осознавать, какая она вольная… открытая для всех мужчин, как дешёвый товар на распродаже. Мерзость.

Такие, как Карина, были для него своего рода «одноразовым удовольствием», игрушками на одну ночь, с которыми он всегда держал дистанцию, как будто боялся запачкаться. Он надевал презерватив, чтобы не чувствовать их фальши и пустоты, и уходил, не оставляя следа.

Сама мысль о том, чтобы наградить Карину своим ребёнком, запечатлеть её образ в своём потомстве, вызывала у него нестерпимую ярость. Но несмотря на это, он был готов пойти и на этот отвратительный шаг, если бы это приблизило его к его цели — к мести, которая жгла его изнутри.

Но Диана… она другая. В ней была искра, которая его привлекала, внутренняя сила, которая его завораживала. Она не была похожа на куклу, не пыталась угодить или понравиться. В ней была независимость и гордость, которые заставляли его уважать её, даже несмотря на то, как он с ней обращался. И зачать с ней ребёнка вдруг стало не просто инструментом мести, а какой-то первобытной потребностью, продиктованной инстинктами.

Он хотел, чтобы в их общем ребёнке текла его кровь, закалённая годами борьбы и выживания, и её кровь, полная неукротимой воли и несгибаемого духа. Он хотел создать не просто наследника, а сплав двух сильных личностей, что-то новое, невиданное.

И чем больше он смотрел на Диану, тем отчётливее понимал, что одним ребёнком не ограничится. Он хотел видеть, как она носит под сердцем его детей, один за другим, пока не родит ему целую армию, достойную его самого. Он хотел её всю, до последней капли крови, до последнего вздоха, и был готов пойти на любые жертвы, чтобы она стала матерью его детей, хранительницей его рода.

Она — белый холст, на котором он мог нарисовать свою картину, она — глина, из которой он мог вылепить то, что хочет. Она была нетронутой, чистой, неиспорченной, несмотря на всё, что между ними произошло, несмотря на всё, что он с ней сделал. И это ещё больше его раззадоривало, потому что он был первым, единственным, и он будет у неё последним. Он не подпустит к ней никого. Никогда. Она будет принадлежать только ему, без остатка, и это была его самая сокровенная, самая эгоистичная, самая безумная мысль.

Его терзали противоречия. Он столько раз издевался над ней, что любовью там и не пахло. Разве можно простить такое? Он бы сам себя не простил. Никогда не простил. Он настоящий ублюдок: расчётливый, циничный и безумный. Всегда делал так, как было выгодно ему…

Даже секс с ней он превратил в маниакальный ритуал. Он высчитал дни её цикла с расчётливой точностью, ради одной цели — зачать ребёнка. Зачем? Чтобы отомстить за брата? Доказать свою власть над Дианой, над её жизнью, над Корнеевым? И сейчас с безумной одержимостью он прокручивал в голове календарь, вычисляя дни её цикла. Зачем? Чтобы убедиться, что его план сработает? Чтобы удостовериться, что его семя приживётся в её утробе? Чтобы снова и снова, безжалостно и расчётливо, овладевать ею в самые фертильные дни?

Он словно маньяк, одержимый контролем. Он намеренно истощал её тело, на протяжении недели брал её снова и снова, наслаждаясь её слабостью и зависимостью. Он ждал несколько дней, расчётливо ждал, после окончания её месячных, с одной целью — накопить как можно больше сил для изнурительного секс-марафона.

Он сдерживался, копил своё семя для того, чтобы обрушить его на неё в самый подходящий момент, чтобы с максимальной вероятностью зачать ребёнка. Он, как безумный, высчитывал идеальное время, идеальное сочетание, чтобы добиться своей цели.

В эти дни он был безжалостен и неумолим, подавив на корню любой её протест, любую мольбу. Она была для него лишь сосудом, предназначенным для вынашивания его ребёнка. Он хотел забеременеть Диану любой ценой, доказывая тем самым власть над ней и её отцом. Разве можно любить такого, как он?

И ведь самое ужасное — он долгое время был уверен, что Диана — это и есть Карина. Что вся её жизнь — это тщательно разыгранный спектакль, что она искусная актриса, способная перевоплощаться до неузнаваемости. Она твердила, что она не Карина, умоляла поверить ей, рассказывала о детском доме. Но он не верил ни одному её слову.

Как такая утончённая, образованная девушка могла вырасти в приюте? Как она вообще выжила там, в этом рассаднике жестокости и несправедливости? Детский дом — это ещё одна мерзость, ещё одно доказательство гнилости мира, в котором он жил. И в каком-то извращённом смысле он был рад, что она выросла именно такой, закалённой страданиями, а не избалованной и пустой, как Карина.

Его недоверие подпитывалось и тем фактом, что Диана работала моделью, снималась в мужских журналах. Он презирал таких женщин, считал их легкомысленными и доступными.

Но Диана… он видел в ней что-то другое, что-то настоящее. И это сбивало его с толку. Он никак не мог понять, где заканчивается маска, созданная для заработка, и начинается истинная Диана. Сейчас он понимал, что она просто зарабатывала на жизнь тем, чем её наделила природа, но это понимание не избавляло его от противоречивых чувств. В нём боролись ревность, презрение и… странное, необъяснимое влечение.

Одна прядь светло-русых волос непослушно выбилась из общей массы и упала ей на лицо, скользнув по щеке и коснувшись уголка губ. Максим, затаив дыхание, медленно протянул руку. Кончиками пальцев, словно боясь нарушить её сон, он коснулся её кожи, ощущая её бархатистость и тепло.

С нежностью, которой он не подозревал в себе, он убрал прядь за ухо, заправив её за мягкий завиток. Кожа под его пальцами слегка порозовела, а на губах Дианы появилась еле заметная улыбка. Она не проснулась, но отреагировала на его прикосновению, всем телом подавшись навстречу его руке.

В его груди что-то болезненно сжалось, а сердце забилось с бешеной силой, отсчитывая новый ритм, новый смысл его существования. Впервые за долгое время он почувствовал себя не Ротвейлером, машиной для мести, а просто мужчиной, тронутым нежностью спящей девушки.

Внезапно он осознал, что запутался. Диана больше не была просто средством для достижения его целей. Она стала чем-то большим, чем просто объектом мести. Эта мысль напугала его до глубины души. Он всегда контролировал свои чувства, никогда не позволял им брать верх над разумом. Но сейчас, глядя на спящую Диану, он чувствовал, как что-то меняется внутри него. Что, если он действительно любит её? Что, если за всей ненавистью и враждой скрывается истинное чувство?

От одной только этой мысли ему стало не по себе. Любовь — это слабость, а он не мог позволить себе быть слабым. Он должен был помнить о своей мести, о своей цели. Диана — лишь инструмент, и он должен использовать её, чтобы добиться своего. Но как он мог использовать её, если его чувства к ней становились всё сильнее?

Он знал, что должен принять решение. Либо он отбросит свои чувства и использует Диану, как и планировал, либо он признается себе в любви и попытается построить с ней отношения. Но что, если его любовь будет безответной? Что, если Диана никогда не сможет простить его за всё, что он с ней сделал? Эти вопросы не давали ему покоя.

Внутри поднялась буря. Ярость захлестнула его с головой — ярость на самого себя, на эту абсурдную ситуацию, на весь мир, который посмел запутать его и вызвать в нём подобные чувства.

Он вдруг с отвращением осознал свой эгоизм, свою гнилую натуру. Если Диана не ответит ему взаимностью, если отвергнет его, он пойдёт на крайние меры. Он привяжет её к себе силой, сломает её волю, но добьётся своего — она будет только его. В памяти всплыл вчерашний разговор про какого-то Андрея, этого нежного и доброго юнца, которому Диана когда-то собиралась отдать свою невинность.

Жгучая ревность пронзила его насквозь. Она будет носить его детей, его! И плевать, что это — любовь, одержимость или болезненная жажда обладания. Он слишком эгоистичен, чтобы считаться с её чувствами, чтобы позволить ей быть с кем-то другим. Его желание, единственное и всепоглощающее — чтобы она принадлежала только ему, без остатка. И словно приговор в голове чётко прозвучала мысль:

«Я всё-таки подонок. Конченый, неисправимый подонок».

Ему вдруг захотелось защитить её. От всего мира. И, прежде всего, от самого себя. От той тьмы, той жестокости, на которую он был способен. Эти чувства были в новинку, пугали своей неконтролируемой силой. Прежде… он убивал. Жестоко, хладнокровно, бескомпромиссно. Насилие было его привычным инструментом, решением любой проблемы.

И вдруг, его осенило: почему ему вообще пришло в голову не убить, а сломить волю и дух дочери Корнеева? Почему не выбрать самый простой и привычный способ — смерть? Это было странно, нелогично. Ведь врагов он всегда просто уничтожал… Но, увидев её фотографию, что-то словно перемкнуло. Какое-то безумное, извращённое желание… мучить, медленно, бесконечно… Странное, пугающее решение. А теперь, глядя на её спящее лицо, он с ужасом понимал, что заигрался. И цена этой игры могла оказаться непомерно высокой.

Максим смотрел на спящую Диану и чувствовал, как лёд, сковывавший его сердце, начинает таять. Его переполняли противоречивые чувства — желание обладать и потребность защитить, ненависть к себе и зарождающаяся нежность к ней.

Его внутренний хаос отразился в медленном, почти болезненном наклоне. Губы его коснулись её лба, словно пытаясь искупить вину за все причинённые страдания. Поцелуй был невесомым, трепетным, словно просьба о прощении, которую он не мог произнести вслух. Он заключал в этом касании все свои противоречивые чувства: и ярость, и ревность, и пробивающуюся сквозь броню нежность.

С тяжёлым вздохом он отстранился, освобождаясь от наваждения. С предельной осторожностью, боясь нарушить её сон, он откинул одеяло. Его обнажённое тело было воплощением силы и грации, вот только каждое движение сейчас отзывалось ноющей болью. Рельефные мышцы играли под кожей, свидетельствуя о многолетних тренировках и дисциплине, но даже они не могли скрыть усталость, скопившуюся за последнюю неделю. В каждом его движении обычно чувствовалась хищная грация дикого зверя — гибкость, сила и бесшумность. Но сейчас движения давались с трудом, словно кто-то связал его по рукам и ногам невидимыми цепями.

Он медленно скользнул с кровати, стараясь не издать ни единого звука, хотя каждый сустав протестовал болезненным скрипом. Головокружение накатывало волнами, и он старался держаться прямо, чтобы не выдать свою слабость.

Его взгляд зацепился за строгий костюм, висевший на спинке кресла, — символ его власти и неприступности. Но сегодня он вызывал лишь отторжение. Ему вдруг захотелось сбросить эту маску, отказаться от роли безжалостного стратега, хоть на время стать просто мужчиной.

Решительно направившись к гардеробной, он на мгновение задумался. Обычно он выбирал функциональную и удобную одежду, но сегодня ему хотелось чего-то другого, чего-то, что помогло бы ему ощутить себя иначе. Его взгляд упал на халат из темно-бордового шелка, лежащий на полке. Ткань переливалась в полумраке, соблазнительно маня своей мягкостью и роскошью. Поддавшись внезапному порыву, он выбрал халат и свободные шелковые брюки в тон.

Одевшись Максим вернулся к окну. Его взгляд, казалось, был прикован к унылому пейзажу за стеклом. Ноябрьский дождь со снегом продолжал свою бесславную работу, размывая контуры подмосковного коттеджного посёлка. Деревья, оголённые и поникшие, оплакивали ушедшее тепло, а серые крыши домов казались надвинутыми бровями, хмуро взирающими на мир. В этой промозглой атмосфере явственно ощущалось приближение зимы, холода и увядания.

Максим смотрел, но, казалось, не видел. Его взгляд был направлен внутрь, в тот водоворот мыслей и чувств, который разгорелся в нём с новой силой. Он чувствовал себя запутавшимся в лабиринте собственных противоречий, не зная, куда двигаться дальше. Его привычный мир, мир чётких планов и безжалостных решений, рушился под напором неведомых прежде чувств.

Раздался тихий стук в дверь.

— Войдите, — тихо ответил Максим, не отрывая взгляда от окна.