Глава 10.

Дозировка… Дозировка… Дозировочка…

Всё хорошо, сыворотку из крови переболевших я выделил, всё обработал – в общем, не без ошибок, но лекарство в итоге получил и даже очистил от лишних белков. Но вот сколько антигенов содержалось в грамме действующего вещества, ведали лишь Будда да Осмомысл. Вероятность развития аллергии у человека тоже знали лишь они. Из доступных подопытных животных нетронутыми остались только курицы да полудикая, абсолютно неадекватная кошка. Но как болели курицы дифтерией и болели ли вообще, я не знал. А на людях экспериментировать мне всё еще казалось неэтичным. Да и со шприцом и иглами возник вопрос. Как назло, все ремесленники, которые могли мне помочь, либо уже умерли, либо пытались пережить пик болезни.

Я сутки нарезал круги по снадобнице в тяжких раздумьях и почти решился пожертвовать руками во имя науки, поймав местную Мурку, но тут судьба решила смилостивиться надо мной.

В тот знаменательный день я, как всегда, обошел больных в Доме, посчитал умерших, помог тем больным детям, которых принесли родители. Ну, как помог? В основном я прочищал горло шпателем, помогал выкашлять из глубины пленки и советовал пить много, очень много воды, чтобы хоть как-то снизить интоксикацию. Попалась и пара счастливчиков.

- Скажите, это ведь круп? Круп, да? Мои младшенькие от крупа умерли, мой старшенький от крупа умер, они тоже от крупа…

Заплаканная, рано состарившаяся женщина топталась рядом со мной и норовила заглянуть через плечо, закрыв свет. Пациенты – тринадцатилетняя пышнотелая девочка и плечистый отрок лет пятнадцати – сидели с одинаково вытаращенными глазами и открытыми ртами в ожидании вердикта. Я расспросил их, сколько держатся симптомы, был ли жар – жара не было – осмотрел им горло и спросил:

- Раньше крупом болели?

- Болели, - севшим от волнения голосом прошептала женщина. – Годиков пять назад всей семьей на корабле из Гюсона плыли и болели. Я тогда двух младших морю отдала и старшего сына, а эти легонько совсем… И в этот раз трое младшеньких… Скажите, сколько… Сколько им осталось?

Я скривил губы, благо под маской этого никто не увидел. Дамочке было всё равно на состояние детей, она уже мысленно могилы им выкопала, и, судя по глазам, дети уже готовились туда лечь и присыпаться сверху землей, чтоб матушке не пришлось махать лопатой.

- Значит так, ребятки, - сказал я им. – Пейте кипяченую воду, мойте руки перед едой, полощите горло крепким отваром ромашки и мяты. Этот отвар можно использовать и как заварку для чая. Чтобы нос дышал, массируйте вот эти точки… - я показал какие. – Можно промыть тем же отваром или солью, только осторожно, голову надо наклонять вперед, а то сопли разнесет до самых ушей. Не общайтесь с зараженными. Через семь дней…

- Они умрут? – несчастным голосом спросила женщина.

Я закатил глаза и закончил, глядя на перепуганных ребят:

-… всё пройдет. Если будет жар, пить больше воды. Расслабьтесь, дети. От крупа умирают либо с первого раза, либо когда второй раз случился через семь-десять лет. Но у вас не круп.

- А что? – пробасил отрок, ощутимо расслабившись.

Я отошел от них, бросил шпатель в лоток с самогоном и флегматично ответил:

- Простуда. Если будете почаще мыть руки, пить только кипяченую воду, вытирать пыль и не общаться с зараженными, то крупом вообще не заболеете. Следующий!

Дети радостно, чуть ли не вприпрыжку увели рыдающую мать, которая всё норовила упасть передо мной на колени и поцеловать только что отмытые руки. Дверь со скрипом качнулась на петлях - и во дворе Дома Порядка, залитом мягким сентябрьским солнцем, стала видна толпа. Я с удовольствием отметил, что почти половина стояла в самодельных масках и очках из бересты с мутноватыми подобиями стеклышек в них. Во что бы кто ни верил, а умные заметили, что заморский доктор к людям только в таком виде подходил, всем советовал одной пылью с больными не дышать и сам всё не заболевал.

Если бы еще трахеотомию делать давали… Я ведь даже местную анестезию придумал, трубки подходящие нашел и на трупах потренировался, героически преодолев брезгливость и позывы к тошноте. Но местные и слышать ничего не хотели. Как я ни бился, как ни уговаривал, но им было предпочтительнее умереть целыми, чем давать колоть себя непонятными иглами или резать горло. Шпатель – сколько угодно, можно хоть целиком засунуть, а трубку в горло – ни за что. Ведь за счет крупных размеров от удушья умирали лишь самые маленькие дети и девочки. Мальчишки так вообще чаще выживали. Ну и что, что потом сердце частило, лицо кривилось и дергалось, а вода при глотке выливалась из носа. Руки-ноги работали – и ладно. А я еще не верил в байки о сектантах, которые запрещали переливать своим больным детям кровь.

Я отвернулся, чтобы помыть руки и взять чистую маску, услышал за спиной характерный для ранней стадии лающий кашель и, бросив взгляд на стол, заметил маленькие детские руки в цветастых рукавах.

- Имя, возраст, сколько болеет? – я кивнул Вольге, и тот взял бересту для нового человека.

- Болезнь - сутки, - вежливо ответили за спиной со странно знакомым акцентом. – Слабость, боль головы нет, только сильный жар. Возраст семь лет. Имя Чан Юн Лан. Прошу прощения, Тихон Викторович, вы из империя Цин?

Я резко обернулся.

Плоское лицо, желтоватая кожа, характерный разрез глаз – на меня сверху вниз удивленно смотрел самый настоящий китаец, почему-то одетый в богатый турецкий кафтан.

- Нихао, - растерянно сказал я, осознав, что в этом мире даже азиаты были выше меня на целую голову.

Китаец просиял:

- Нихао! – и попытался перейти на родную речь.

Моих познаний хватило лишь на то, чтобы понять имя Чан Вей Чжао и его восторг по поводу встречи с таким знатным – по белизне кожи и отделке наряда определил – земляком, который оказался еще и доктором.

- Простите, господин Чан, - я в панике попытался вспомнить полагающийся для такой ситуации поклон, но провалился. – Меня зовут Лим Тэхон. Я родом из отдаленных провинций Корё. За время скитаний язык Поднебесной... э-э… - я едва успел проглотить слово «выветрился», - к сожалению, забылся. Я попросил бы вести речь на местном, чтобы мой помощник мог сразу записывать ход болезни вашего…

- Сын брата, - подсказал господин Чан и опустился на стул.

- Племянника, - кивнул я и приступил к осмотру ребенка.

В отличие от местных, Чан не лез под руку, не возмущался моими действиями, но зато тараторил как трещотка свои восхищения по поводу встречи со мной, носителем настоящих знаний. Я моментально узнал, что он покинул страну из-за разногласий с какими-то знатными кланами, что он прекрасный ювелир и торговец тканями, что вместе с ним путешествуют племянники, что сам Чан Вей Чжао уже когда-то легко перенес дифтерию и в этот раз тоже болел легко и быстро, что у них недавно умер корабельный доктор и господин Чан надеется, что господин доктор в моем лице непременно поможет… А я всего-то посчитал бедняжке пульс и ощупал опухшую шею. Для Чана, уже знавшего, что ни пульс, ни вообще какие-то точки местные не щупали, это показалось подарком свыше. Хотя на самом деле медицина в Цин и медицина в этой России не слишком отличались своими методами. Что там теория Ци, что здесь вера в Равновесие. Но китайцы хотя бы не отвергали хирургию, и иглы им были знакомы и вполне привычны.

- Значит так, - вздохнул я, отойдя от ребенка. – У него от природы узкое горло. Если лечить его как остальных, на четвертый-пятый день пленки всё забьют, достать шпателем нельзя. Что это означает, вы сами знаете.

Господин Чан замолчал, его плечи печально опустились.

- Вы хотеть сказать… Это всё?

Я посмотрел на него, посмотрел на мальчика.

- Дайфу* Лим, - прошептал Юн Лан и схватился слабыми пальчиками за край моих одежд. В черных глазах ребенка бился страх. – Я умереть, да?

У меня перехватило дыхание. Сколько за эту неделю их было таких, бледных, едва дышащих – никого не смог спасти. Их приносили на четвертый-пятый день, когда ни о какой сыворотке речи уже не шло, помогла бы только операция, но… Но этого ребенка привели вовремя. И лекарство для него уже существовало. Вопрос был лишь в дозе… и шприцах.

Я глубоко вздохнул и повернулся к господину Чану.

- Вы говорили, что ювелир.

- Да, - встрепенулся Чан. – Да, я ювелир.

- Вольга, выйди, - непререкаемо велел я.

Тот неохотно послушался. Я убедился, что дверь плотно заперта и никто не подслушивал, и вновь повернулся к Чанам со словами:

- Значит, слушайте. Вы пришли вовремя. Лекарство есть.

- Есть?! – Чан вскочил и глубоко поклонился. – Дайте его, прошу, этот недостойный делать всё возможное!

- Это лекарство нужно вводить в кровь специальным устройством со специальной иглой, - продолжил я и, пошарив по берестяным тетрадям, показал рисунки. – Рисунки и размеры у меня есть, но сам я их сделать не могу. И мне нужны мягкие жилы или выделанный кишечник, чтобы пустить по ним еще одно лекарство…

- Я всё делать! – мгновенно уловил суть господин Чан. – День – и я всё делать!

- Лекарство надо вводить в кровь как можно раньше. Сегодня-завтра. Потом будет поздно, - всё еще сомневаясь, сказал я. – И оно опасно. Я не смог его проверить на людях. Может быть так, что он умрет от него…

- Я согласен, - перебил меня господин Чан. Он уже схватил тетрадь с рисунками шприца и системы и теперь тянул её к себе. Черные глаза горели фанатичным огнем.

- Вы слышали меня, господин Чан? Юн Лан может умереть от этого лечения. Лекарство до конца не изучено, – повторил я медленно и раздельно.

На мгновение ювелир заколебался, но потом бросил взгляд на притихшего ребенка и тряхнул головой.

- Юн Лан ведь и так умереть, да?

- Скорее всего, - кивнул я.

- Тогда пусть будет ваше лекарство, - решился ювелир и окончательно отобрал у меня рисунки.

- Хорошо. Подождите, сначала надо посмотреть, подходит ли оно, - я вздохнул и открыл шкафчик, где на льду стояли флаконы с заветной сывороткой и лежала самодельная полая игла из гусиного пера. Проткнуть такой иглой кожу и мышцы было нельзя, но зато ей можно было подать лекарство в заранее сделанную рану.

Мальчишка оказался молодцом – даже не пикнул, когда я впрыснул ему в царапину первую пробу. А это наверняка оказалось гораздо больнее обычного укола.

- Он останется здесь на пару часов. Если кожа вокруг ранки покраснеет или опухнет - значит, лекарство не подходит и лечить будем по-другому, - сказал я взволнованному Чану, думая о системе с физраствором и трахеотомии.

К моему великому облегчению, ничего не покраснело сверх допустимого и не опухло. Не дожидаясь Чана, я рискнул ввести еще одну небольшую дозу и, когда окончательно убедился, что никакой аллергии у ребенка нет, почувствовал себя немного увереннее. Внутренний голос возмущенно твердил, что это эксперименты на людях, что это незаконно и вообще бесчеловечно... Но это была цивилизация восемнадцатого века. В этом мире еще не существовало никаких нормальных альтернатив. Ребенок болел здесь и сейчас - и его законный представитель, и он сам были на всё согласны. А я уже устал смотреть в глаза умирающим детям.

Чан не подвел – уже к вечеру я смог поставить первый в этом мире полноценный укол из самого настоящего железного шприца со съемной, немного толстоватой иглой.

Дуняша и Вольга ходили вокруг кругами, пытаясь вызнать, что это мы с Чаном делали, но я научил их снимать пленки и с чистой совестью приставил к обслуживанию больных, а сам всё своё время посвятил Юн Лану.

О, этот страх катастрофической ошибки, страх сделать что-то не так, навредить и стать причиной смерти… Этот страх был не знаком большинству исследователей моего времени. Там, в стерильных лабораториях, в окружении микроскопов, подопытных мышей, ультрасовременных приборов, которые раскладывали состав любого вещества до аминокислот, мы точно знали что, как, почему и в какой дозе действовало. Мы проверяли и перепроверяли лекарства тысячи раз перед тем, как впервые допустить их к испытанию на добровольцах. Наготове были противошоковые препараты, реанимация - всё, чего тысячелетиями добивалась медицина. Здесь же… То, что я испытывал, наворачивая круги вокруг Юн Лана, было знакомо лишь первопроходцам в деле вариоляции*.

Приблизительная дозировка стала ясна на третий день пребывания Юн Лана в Доме Порядка. К тому моменту налет перестал расти, а отечность спала. Моё состояние от успеха было невозможно передать словами. Эта эйфория была сравнима, наверное, лишь с ощущениями Пастера, получившего первую лечебную прививку от бешенства. Я сумел! Я всё-таки смог! Сыворотка работала!

Утром четвертого дня, когда я в приподнятом настроении вышел из палаты выздоравливающего Юн Лана, оставив его с дядей, ко мне подбежал задыхающийся Вольга и выпалил:

- Там… Это… Мудрецы из Крома заболели! Арант Асеневич, Илья, Добрыня, Зденька… Почти все!

- Допелись, - подытожил я и ускорил шаг. На повороте на меня налетела Дуняша.

- Вы уже знаете, да? Почему так случилось? – плаксиво спросила она. – Они же всё делали. Они пели пятую песнь, давали силы, сами были источниками Равновесия, они так старались, так отгоняли болезнь и знаменем, и можжевельником, и земным стуком, и отваром… У Аранта Асеневича даже лапка крота есть!

- Действительно, - саркастично пробормотал я. – Столько восхитительных мер. Даже лапка крота! Кто бы мог подумать? Как так вышло? Непонятно…

Не то чтобы рухнули какие-то мои планы, - чего-то такого я как раз и ждал – но сыворотки у меня было не так много, а сделать еще всего за пару суток смог бы только чудотворец. И ведь по закону подлости наверняка все заболеют средней и тяжелой формой, а не легкой.

- Где они? – с тяжелым вздохом спросил я.

- Арант Асеневич велел всем собраться в малом зале, - прошептала Дуняша сквозь тихие всхлипы.

Я оглянулся на неё с недоумением.

- Чего ревешь-то?

- Ну как же… - Дуняша подняла на меня небесно-голубые глаза. Слезы текли по покрасневшим щекам, капали с подбородка на пышную девичью грудь, надежно спрятанную под строгими узорами платья. Грудь колыхалась в такт всхлипам, и зрелище, признаться, было весьма интересным.

Я невольно подумал о том, что здесь девушки выходят замуж как раз с пятнадцати, но опомнился и поспешно отвел взгляд. Ей пятнадцать лет, а мне-то тридцатник уже стукнул! «А по возрасту здесь и не найти никого», - критично заметил внутренний голос. Какой барышне понравится щуплый, дышащий в пупок кавалер? Что же делать мне, здоровому, полному сил мужчине?

Я мысленно отвесил себе оплеуху, поняв, что мысли ушли не в ту степь, и прислушался.

-…Это значит, что искажение слишком сильно, чтобы с ним справились мудрецы, - говорила тем временем Дуняша. – Светозар Людотович говорил, что так случается только при каких-то больших перекосах в Равновесии стихий, с которыми человек не в силах справиться. Остается лишь держаться, но видите, что даже мудрец Арант не удержал в себе Равновесие!

- Как у вас получается? – вдруг спросил Вольга. – Вы приехали вместе, но вы остались единственным здоровым человеком. У вас такое сильное Равновесие, Тихон Викторович?

- Да, - подхватила Дуняша. – Поделитесь секретом!

Я фыркнул.

- То, что я всё и везде самогоном мою, а сам маски и очков не снимаю, вам ни о чем не говорит, нет?

- А как это связано с Равновесием? – искренне удивились ребята.

Я еле переборол порыв хлопнуть себя рукой по лбу и, ускорив шаг, толкнул тяжелые двери малого зала.

И с размаху влетел в эпицентр скандала.

- Этого не может быть! – кричала Зденька, потрясая мощным кулаком. – Я не больна!

- Ты больна, - мягко, не повышая голоса, уговаривал её Илья. – И я болен. У Добрыни вообще голос пропал почти.

- Неправда! Этого не может быть! Не могли мы заболеть крупом! – горячо отпиралась Зденька. – Мы же и пели, и стучали, и молили, и со знаменем город обошли. Это что-то другое, не круп! Просто простуда!

Она то и дело порывалась выскочить наружу, но Добрыня и Илья не давали ей пройти. От негодования она вся раскраснелась, сжимала кулаки и тяжело дышала. Арант, Годана и остальные тихонько стояли у окна, меланхолично взирая на эту картину. За мной тихо закрылись двери – это Дуняша с Вольгой поймали створки, благоразумно оставив служителей Крома одних.

«Доброго здоровьечка вам. Нагулялись? Кто в результате оказался прав?» - так и вертелось у меня на языке. Но я был воспитанным человеком и поэтому только поправил маску и спросил:

- У кого-нибудь сильный жар есть?

- У Аранта Асеневича, - тут же сдала мудреца Годана. – Тэхон, нам бы отварчику…

- Хорошо, - мирно кивнул я. – Будет вам отварчик. И болеть вы будете недолго. Ваше Равновесие быстро вернется, обещаю. Но с этого момента вы все слушаете и слушаетесь меня. Вас, Арант Асеневич, я попрошу отдельно. Вы же у нас самый главный и умный. Вы понимаете, что к единственному здоровому лекарю Дома Порядка надо прислушиваться, да?

От моего сладкого голоса и без того бледный и вялый Арант побелел еще сильнее. Остальные тоже не воодушевились.

- Тэхон, ты не права, я еще здоровая… - пробормотала Зденька.

- Что-что? – переспросил я, подумав, что ослышался.

Под моим похолодевшим взглядом Илья пихнул Зденьку в бок, и та поправилась:

- Я говорю, Тихон Викторович, еще я здоровая!

- Тогда, дорогая, бери маску, очки, протирай свою комнату самогоном и носа оттуда не высовывай, чтоб не заболеть, - велел я строго.

И Зденька как-то сразу поняла, что и слабость в теле у неё нехорошая, и голова как-то болит, и в горле что-то мешается.

Я осмотрел служителей и с облегчением заключил, что тяжело пока только Аранту. Сыворотки на всех действительно не было, но зато и болеть они будут долго, а значит, времени для изготовления новой порции мне хватало с лихвой. А как уговорить их сделать укол… Ну, они любители творческого подхода. Чем бредовее, тем лучше.

Я ухмыльнулся, окидывая пришибленных служителей предвкушающим взглядом. Убедительная подача любой ахинеи – первое и главное качество актера.  

*   *   *

- Как-как у вас лечили круп?! – переспросил Арант. – Что за бред?

Тэхон выгнула над очками бровь и сложила руки на груди.

- А что такое? – медовым голосом сказала она. – Что вас не устраивает? Стихия попадает в тело через рот, нос и глаза, как пища. Она варится в теле, как всякая пища. Закономерно, что ей нужно через день-два дать выход там, где выходит пища! Чтобы она могла покинуть тело, не причинив существенного вреда! Это же стихия. Против неё нельзя бороться. А раз нельзя бороться, то тогда нужно подстроиться. Испражнение – это один из основных методов очищения. Просто в этом случае речь идет о духовном плане.

В исполнении заморской госпожи это звучало очень убедительно, но Арант всё никак не мог представить себя и других в том виде, какое предлагало лечение.

- Но зачем… оголяться?

- Одежда призвана защищать и скрывать тело, но в мир мы приходим обнаженными, - торжественно сказала Тэхон, взмахнув рукавами, как птица – крыльями, и ехидно добавила: – И потом, где вы видели, чтобы люди испражнялись в штаны?

- Но… Но для чего нужно завязывать глаза и уши?! – уже совсем жалобно спросил Арант.

- Для того, чтобы болезнь точно вышла из нужного места, - последовал невозмутимый ответ. – Только тогда пятая песнь Мороза сработает! Вы ощутите в правой ягодице боль – это значит, что болезнь покидает тело. Вечерняя заря подходит. Вы будете лечиться или нет? Учтите, через три дня уже поздно будет. Болезнь накопится и начнет отравлять тело.  

- Но вы же не пели пятую песнь Мороза, - Арант вцепился в лапку крота.

- Да. Мы пели поэму госпоже Метелице, но вы не знаете корейского, поэтому и пятая песнь Мороза сойдет, - сказала Тэхон и развернулась на пятках. Длинные полы её серого мужского одеяния хлестнули по ногам. – Ладно, вы как хотите, а я пошел. У меня других дел полно.

Она вышла, плотно закрыв за собой дверь. Арант нерешительно потоптался возле кровати, посмотрел в окно, где наливался алым край неба, и нерешительно взялся за темный отрез ткани. Сначала заткнуть уши, затем обвязаться платком так, чтобы ничего не видеть было достаточно просто. Да и спустить штаны перед тем, как лечь на кровать спиной кверху – тоже. Ведь что может быть естественнее, чем лечь голым в постель? Но вот петь в таком виде пятую песнь Мороза, торжественный гимн, который предназначался для толпы, для шествия… Арант неуверенно, полушепотом запел первый куплет, сразу почувствовал себя круглым дураком и в приступе злости сорвал платок с головы.

За стенкой раздался бас Ильи. Илья пел красиво, выводил каждую нотку, каждый слог. Арант заслушался и чуть не подпрыгнул на кровати, когда песня на конце первого куплета вдруг перешла в удивленный взвизг и оханье.

- Илья? Илья, ты что? – заорал Арант.

Илья его не услышал, но впечатлениями поделился:

– Не соврала, заморская девица! О, как красив и холоден снег… Больно - жуть!.. И нет огней, и звуков нет… Как нитку из кишок протянули!.. О-о-о, морозные ночи!

Приободренный и убежденный, чувствуя, что не одинок, Арант вновь заткнул уши, завязал глаза, лег и запел. И вдруг понял – песнь зазвучала совсем по-другому! Обычно она летела из груди, рвалась в небо и ввысь, а сейчас вдруг наполнила тело, ушла вглубь, задрожала в каждой клеточке. Собственный голос показался совсем другим, глубоким и более могучим. Его ничто не отвлекало от святых звуков. И вот, когда Аранта затопил восторг, заставивший забыть обо всем на свете, по оголенной правой ягодице вдруг мазнул холодок и в неё впилась острая боль.

Арант не удержался – заорал от неожиданности совсем не песнь. Стихия тут же замерла, хлынула обратно внутрь. Арант тут же спохватился и продолжил петь, преисполнившись уверенности. Боль ощущалась еще несколько мгновений, а потом исчезла, – точно иголку выдернули – напоследок мазнув тем же влажным холодком.

А Арант остался лежать и петь пятую песнь Мороза так красиво, как только мог. Странный заморский метод лечения помог! Мудрец практически чувствовал, как стихия выливается из него, как укрепляется дух, а вместе с ним и тело.

Дайфу - доктор

Вариоляция состояла в прививке оспенного гноя из созревшей пустулы больного натуральной оспой, приводившей к заболеванию оспой в лёгкой форме. Этот способ был известен на Востоке по крайней мере с раннего Средневековья, в Индии о нём сохранились записи VIII века, а в Китае — X века.