Глава 38

КИРА

Такой отвратительной ночи у меня не было ни разу в жизни.

Даже когда на первом курсе универа мы с девчонками доверили шутнице-Лариске перед походом в клуб приготовить всем коктейли по ее индивидуальному рецепту. Она и приготовила. Для большего веселья взяла и намешала вина с водкой в пропорции 1:2, а чтоб не сразу поняли, лимонного сока щедро плеснула. Ох, какие вертолеты мы всю ночь ловили…

В этот раз вертолеты я не ловлю. Сначала сплю, как убитая, и просыпаюсь лишь изредка, когда неудачно шевелю больной рукой. В середине ночи будит какой-то неясный шум и доносятся мужские голоса. Я стараюсь прислушаться, понять, что происходит, готовлюсь вот-вот встать… но все слишком скоро стихает, дом вновь погружается в блаженную тишину, и меня опять засасывает в никуда.

Действие лекарств заканчивается как-то внезапно.

Раз. И сна ни в одном глазу. Еще и противная боль в руке нарастает, прогоняя остатки дрёмы.

Вздохнув, поднимаюсь, чтобы разыскать какую-нибудь таблетку обезболивающего или просто выпить кофе. За окном светло, как днем, а часы показывают лишь четыре утра.

Лето-лето, оно такое.

Воспоминания о прошедшем дне приходят не сразу, возникают постепенно. Сначала накрывает беззаботной радостью, что предстоит встреча с подругой, потом в голове появляются картинки разбитых окон машины, чужие пальцы на моей руке, причиняющие боль, кровь на любимой блузке в горох. Столпотворение, мигалки, укол и какой-то сонный бред, смешанный с мятно-цитрусовым запахом дорогого парфюма, принадлежащего Максиму. И вот с ним я никак не желаю расставаться.

Нахмурившись, втягиваю носом воздух, улавливаю привычные ментол и кислинку. Опускаю взгляд вниз и с толикой недоумения оцениваю свой наряд.

Точнее, рубашку Чистякова, натянутую на голое тело и застегнутую на три пуговицы из семи. Ту самую, которая была на Максиме вчера утром.

Неужели я ее у него отвоевала? Как?

Напрягаю память, но ничего четкого в голову на приходит. Хотя, нет, приходит. Меня накрывает недоумением напополам с восхищением.

Макс – фокусник, не иначе, раз умудрился всё провернуть: доставить моё тщедушное тельце до квартиры, транспортировать его наверх, очистить от крови, переодеть.

И ведь захотел же возиться с калекой.

Боль в руке вновь напоминает о себе ноющими ощущениями. Но женское любопытство непобедимо.

Оттянув здоровой кистью ворот рубашки, рассматриваю тело и непроизвольно морщусь. Два глубоких пореза с наложенными на него швами и пара десятков синяков и царапин по всему плечу, не считая эластичного бинта, смотрятся ужасно. К тому же врачи не пожалели зеленки, и теперь я выгляжу, как зеленый крокодил. Отвратное зрелище. А уж летом, когда хочется щеголять в маечках на лямочках, платьицах и сарафанах, тем более.

Хотя, помнится, медики, наоборот, пытались меня подбодрить. Улыбались, заверяли, что вывих и растяжение плечевого сустава – пустяки по сравнению с переломом, да и стекла могли порезать серьезные кровеносные сосуды.

Да уж. Красотка.

Выношу себе приговор, переключаясь на царапины на лбу и щеке.

Тяжко выдохнув, отворачиваюсь от зеркала и, стараясь не топать, покидаю спальню. Не хочу разбудить Макса, который, наверное, решил заночевать в гостиной на диване, чтобы меня не беспокоить.

Но в гостиной никого нет. Как и в кухне, и на лоджии, и даже в санузле.

Начинаю нервничать. Сильно. Даже про боль забываю.

Потому что, если бы Чистякова не было у меня в квартире – это одно. Но его нет в собственном доме.

Что опять стряслось?

Успеваю дойти до прихожей, где рассчитываю увидеть собственную сумку с телефоном, как раздается скрежет в дверном замке.

Замираю, не шевелясь, и шумно выдыхаю, когда в едва различимом из-за отсутствия света силуэте признаю свою пропажу.

– Слава богу, Макс, – выдыхаю, прислоняясь спиной к стене, так как ноги отказываются держать. – Как ты меня напугал.

– Кир? А ты почему не спишь?

Скинув обувь, Чистяков подается ближе.

Заглядывает в глаза, гладит по щеке шершавыми подушечками пальцев и легко касается губ губами.

– Ты должна отдыхать после лошадиной дозы успокоительных.

– Как тут уснешь, когда мой мужчина дома не ночует.

Выходит ворчливо и даже с претензией, но довольная улыбка на мужских губах показывает, что брюзжание нисколько самого мужчину не задевает.

– Переживала?

– Не то слово.

– Ну всё, выдыхай. Я рядом, – поглаживает по спине. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, но рука болит. Вот встала, чтобы обезбол принять. А тебя нет, – делюсь неосуществленными планами и причинами их неосуществления.

– Теперь есть. Пойдем, примешь.

Чистяков берет меня за здоровую руку, тянет на кухню, сажает на стул. Сам отходит к кулеру, наливает воды, достает таблетки.

– Пей, – возвращаясь, протягивает бело-красную капсулу и стакан.

Пью, а сама все смотрю и смотрю на него. Словно, отвернись, и вновь исчезнет.

– Максим, как у Славы дела? Он же стрелял и…

Сжимаю правую руку в кулак.

– Неплохо, – отвечает Чистяков, не дожидаясь продолжения фразы. Словно предчувствует мой страх и не желание обличать его в слова. – В восемь вечера его уже отпустили. Иван Мамаев, грамотный адвокат и наш хороший друг, вопросом плотно занимается. Не переживай на этот счет.

– Точно?

– Да, Кира. Точно.

– А… кто? Кто организатор? Выяснили? Не Комаров же?

Выкрики слетевших с катушек мальчишек про «старушку» и «круг» до сих пор звучат у меня в ушах, вызывая озноб по коже. И пусть я не семи пядей во лбу, но сложить два плюс два всё же могу. А то, что выходит…

– Нет. Не он, – Максим забирает мой стакан, отходит к кулеру, вновь набирает воды. Выпивает ее залпом, оборачивается ко мне. – Это Алиса.

Да.

Я знала.

– И то, что случилось с тобой – полостью моя вина.

Нет.

С этим я не согласна.

– Нет, Максим, – озвучиваю свое мнение вслух. – Это вина избалованной девчонки, пожелавшей тебя себе. Не твоя. Не присваивай себе чужие заслуги.

Голосом рисую воздушные кавычки к последнему слову.

– Теоретически…

Не сдается он.

Качаю головой и резко обрываю:

– Никак!

Растираю глаза пальцами, с силой на них нажимая.

Успокоившись, уточняю.

– И что теперь будет? Ее арестовали?

– Нет. А что будет – завтра будем решать, – на красивых губах Чистякова появляется едкая усмешка. – Вяземский назначил мне встречу в обед.

Вяземский? Отец Алисы?

– А Вяземский у нас?..

Задаю вопрос и только что не стону в голос, слыша отвратительное сравнение…

– Вяземский почти такой же меценат, как Комаров, только чуть мельче. У него сельхозбизнес. Огромные гектары полей. Несколько деревень работой обеспечены. Картофельник – его кличут за глаза. А так он и животину разводит, и рыбой занимается. Серьезный дядька.

Картофельник… твою ж кочерыжку!

– Я-а-асно, – тяну, предчувствуя очередные неприятности.

А потом, нахмурившись, тяну носом воздух. Не понимаю: что не так? Снова делаю глубокий вдох и… словно обухом по голове – запах гари.

Не показалось, когда он вошел…

– Ма-а-акс, – нервно облизываю губы, – почему от тебя костром пахнет? Ты где был?

Молча подходит ко мне, аккуратно, но сильно вжимает в себя и, дыша мне в макушку, признается:

– На сервис ездил. Пожар гасили. Не в самих боксах, на территории, – поглаживает, улавливая, как напрягаюсь. – Не волнуйся, Кир, мы успели вовремя. Сгорели только несколько баллонов резины и бытовой мусор в контейнере. В общем, ерунда. Да и погасили быстро.

– Ерунда? – голос сипнет, слезы подбираются к глазам. – Ты же мог пострадать.

– Со мной все в порядке.

В порядке сейчас. Но что будет завтра?

– А это кто, как думаешь? – запрокидываю голову, чтобы видеть его глаза. – Комаров?

Кивает.

– Не сомневаюсь.