20 · Кай

Как только я выхожу из душа, до меня доносится теплый, сладкий запах выпечки. Этот запах я ощущаю каждый день с тех пор, как Миллер испекла банановый хлеб. Она не перестает печь, и мой дом постоянно наполняется свежими пирогами, выпечкой и другими десертами, а я приношу их на поле, потому что мне нужно унести их из дома, прежде чем я перестану влезать в свои бейсбольные штаны.

Но мне это нравится. Нравится наблюдать, как она творит чудеса на кухне. Такое ощущение, будто она помешалась на выпечке и не может остановиться. Очевидно, ничего из того, что она до сих пор приготовила, не помогло ей с рецептами, необходимыми для статьи в «Еде и вине», но она снова искренне счастлива на кухне, и я не могу не отметить, что выражение ее лица изменилось с того первого вечера, когда я застал ее там, расстроенную из-за слишком большого количества неудачных десертов.

Обернув полотенце вокруг талии, я заворачиваю за угол и вижу Макса в крошечном фартучке. Он сидит на кухонном столе лицом к Миллер и разговаривает с ней, выкладывая на противень тесто для печенья. Сегодня она снова одета в свой обычный короткий джинсовый комбинезон. Я понял, что у нее всего четыре или пять комбинезонов, которые она постоянно меняет, но этот, пожалуй, мои любимый: он демонстрирует ее полные бедра.

Макс замечает, что я подслушиваю, и его голубые глазки начинают сиять, а улыбка становится шире. Мне следовало бы вернуться в свою комнату и одеться, но я просто хочу побыть рядом с ними.

– Что мы сегодня готовим?

– Печенье с шоколадной крошкой. – Миллер стоит ко мне спиной, продолжая раскладывать ингредиенты.

Обхватив ладонями щечки сына, я целую его в макушку, а потом наклоняюсь, чтобы сделать то же самое с его няней, но, когда я собираюсь погладить ее по затылку, до меня доходит, что я, черт возьми, совсем спятил.

Что, черт возьми, я делаю? Слишком расслабился. Слишком, черт возьми, расслабился.

К счастью, она ничего не замечает, и я сжимаю руки в кулаки и опускаю их по швам.

– Ну, технически это печенье М&М. – Она указывает на охлаждающую стойку, где уже приготовлена дюжина печеньиц. – Можешь отнести их сегодня мальчикам на тренировку.

Я покажу их своим товарищам по команде, но они ни за что на свете не станут первыми, кто их попробует. Это одно из преимуществ того, что Миллер живет со мной.

Я имею в виду, рядом со мной. Живет рядом со мной. Хотя я терпеть не могу, что она спит на улице, и я неоднократно давал это понять.

Взяв печенье с охлаждающей стойки, я откусываю кусочек, и, что совсем неудивительно, оно чертовски приятное на вкус.

– Миллер, это такая вкуснятина!

Улыбка расплывается на ее лице, и она продолжает работать. Я знаю, что это не тот высококлассный продукт, за который ее обычно хвалят, поэтому комплимент может показаться нестоящим, но я вижу, как она гордится тем, что окружающим нравится то, что она делает.

Сверху идеально выложены M&M, и на первый взгляд можно подумать, что Макс помогает с этой частью. Но, судя по его ручонкам, уже испачканным желтыми, оранжевыми и зелеными красками, я уверен, что M&M, с которыми он помогает, попадают прямо ему в рот.

Я беру его со стола, надеясь первым делом с утра успокоить сахарную лихорадку, и, наконец, Миллер обращает на меня внимание и впервые за сегодняшний день смотрит на меня.

Ее взгляд останавливается на руке, на которой сидит мой сын, затем опускается ниже, туда, где полотенце соприкасается с обнаженной кожей бедер. Я наблюдаю, как она внимательно рассматривает мои татуировки, затем ее взгляд скользит по моему животу, как будто она считает каждую мышцу на пути к груди.

– Монтгомери, мои глаза здесь.

– Да, я в курсе.

Я усмехаюсь.

– Ты закончила меня сексуализировать?

Она повторяет тот же путь глазами.

– Ты продолжаешь разгуливать в одном полотенце, и ответом на твой вопрос по-прежнему будет решительное «нет».

Наконец она встречается со мной взглядом, но все, что она делает, – это прикусывает губу и игриво приподнимает брови, никогда не стесняясь дать мне понять, насколько привлекательным она меня находит.

Мне чертовски приятно, когда на меня смотрят так, как она. Особенно – когда на меня смотрит такая женщина, как Миллер. Красивая, успешная, та, которая могла бы заполучить любого мужчину, которого захочет, но она смотрит на меня.

– Итак, как мне называть это печенье, когда я буду дарить его парням? – меняю я тему. – Печенье M&M?

Миллер убирает волосы с лица моего сына, который сидит у меня на руке.

– Мы называем их «печенье Макса и Миллер». Печенье М&М. Извини, папочка-бейсболист, но в этом ты не разбираешься.

– Вообще-то, я тоже на «М». Мое полное имя Малакай, так что, думаю, я тоже в деле.

– Тебя зовут Малакай?

– Я киваю.

– Малакай Родез, – произносит она, словно пробуя слова на вкус. – Хорошее имя.

Это особенно хорошее имя, когда она произносит его тем глубоким, хрипловатым голосом, который я с нетерпением жду услышать каждый день.

– Я думаю, тогда их можно было бы назвать в честь вас двоих, – продолжает она. – M&M. Макс и Малакай. В этом есть что-то приятное.

И Миллер.

Макс, Малакай и Миллер.

Но я не говорю этого вслух, потому что мой разум и так создает слишком много нелепых сценариев, когда я вижу эту женщину с моим сыном в моем доме. Что особенно неуместно, учитывая, что у нее нет желания здесь оставаться.

Воскресенья без игр – это всегда приятно, но в регулярном чемпионате редко выпадает день, когда я не бываю на поле. Сегодня у нас легкая тренировка, все приходят, чтобы поработать. Большинство парней немного тренируются отбивать мяч, но у меня есть специальный хиттер[57], который выполняет эти обязанности за меня, и я чертовски уверен, что это не тот парень, который будет делать броски со скоростью 50–60 миль в час за пределы поля.

Обычно в эти дни я провожу время в тренажерном зале, занимаясь физиотерапией после нескольких эпизодов с подачей, стараясь как можно быстрее вернуться домой. По крайней мере, так было раньше. Но в течение последнего месяца я не торопился, наблюдая за тем, как мои товарищи по команде бьют по мячу. Потом мы все переодеваемся, и я погружаюсь в свою физиотерапию, позволяя ей делать с моим телом нужные вещи.

Что-то изменилось. Я снова наслаждаюсь игрой, каждой ее частью. Я доволен, что странно ощущать после стресса последних десяти месяцев, когда я был убежден, что недостаточно стараюсь как родитель.

Но Макс счастлив. Я счастлив, и для этого есть общая причина.

– Черт возьми, Трэв, – с отвращением говорит мой брат. – Ты выглядишь так, будто никогда в жизни не держал в руках биту.

– Сегодня воскресенье, – бросает через плечо Трэвис, снова принимаясь за еду. – С меня хватит. Я устал и готов идти домой.

– Новое правило! Кто делает хоумран, получает печенье. – Коди держит пластиковый контейнер с печеньем Миллер с нашей стороны, за клеткой для отбивания мячей.

Брови Трэвиса взлетают под шлем, он направляет биту на левое поле, и следующая подача, которая попадается ему на пути, отправляется точно в эту секцию. Трэвис отбрасывает перчатку и подбегает, чтобы взять печенье. Закатив глаза, он наслаждается тем, как оно тает у него на языке, и издает восторженный стон.

– Если бы я знал, что выпечка моей дочери вызовет у вас такой восторг, я бы еще много лет назад начал бы каждый вечер заказывать ей десерты, – присоединяется к нам Монти, протягивая руку за печеньицем.

– Эй! – кричит Исайя. – Если хочешь печенье – должен сделать хоумран!

Монти меряет моего брата взглядом.

– Ни хрена я не должен. Я вырастил эту девочку и мог бы надрать тебе задницу, если бы захотел, Родез.

Исайя указывает на контейнер.

– Берите любое печенье, какое пожелаете, сэр.

Коди охраняет печенье Миллер, относясь к нему как к священному призу, который нужно заслужить, а команда поворачивается лицом к домашней базе, наблюдая за следующим отбивающим.

Я сажусь рядом с Монти.

– Ты когда-нибудь перестанешь до смерти пугать моего младшего брата?

– Не-а. Так уж сложились наши отношения. Я люблю этого маленького засранца, но не хочу, чтобы он об этом знал. – Он откусывает кусочек печенья, которое держит в руке. – Черт возьми. Я почти забыл, как хорошо у нее это получалось.

– Да, – выдыхаю я. – На мгновение мне показалось, что она тоже забыла.

Я чувствую, как взгляд Монти прожигает меня сбоку, но продолжаю следить за полем, притворяясь, что не замечаю, как отец Миллер наблюдает за мной.

– С чего это она снова взялась печь по старым рецептам? – в его тоне сквозит подозрение.

– Понятия не имею.

– Почему ты на меня не смотришь?

Я качаю головой, не отрывая взгляда от домашней базы.

– Тоже не знаю.

Монти – мой друг, но я бы солгал, если бы сказал, что он меня не пугает. У меня уже паранойя, что он обвинит меня в том, что я слишком привязался к его дочери, или подумает, что я пытаюсь убедить ее остаться в городе, когда последнее, чего она хочет, – это остепениться.

– Эйс, почему моя дочь каждый день готовит такую вкуснятину, вместо того чтобы работать над рецептами для статьи?

Он явно не собирается оставлять это так просто, и я, наконец, поворачиваюсь к нему лицом.

– Я думаю, дело в Максе. – Монти смущенно щурится. – Думаю, ей нравится знакомить Макса с основами, позволять ему помогать в той или иной степени. Он каждый день проводит с ней на кухне. – На моих губах появляется улыбка. – Она даже подарила ему маленький фартучек, разрисованный динозаврами. Уверен, скоро она вернется к работе над другими вещами, но пока им весело трудиться вместе.

На лице Монти появляется мягкая улыбка.

– Хорошо. Именно это, а не вся та выпендрежная фигня, за которую ей платят, приносит ей радость.

Да?

Я удивленно приподнимаю бровь.

– Ты на это рассчитывал?

– Не понимаю, о чем ты. – Он откусывает еще кусочек, чтобы не разговаривать, и поворачивается лицом к полю, делая вид, что изучает отбивающих.

– Ты хочешь, чтобы Миллер уволилась с работы?

– Я этого не говорил.

– Но ты об этом думаешь.

– Я хочу, чтобы мой ребенок был счастлив так же, как ты хочешь, чтобы был счастлив твой. Считаю ли я, что она была бы счастливее, готовя такие блюда каждый день вместо того, чтобы жить в стрессовой обстановке высококлассного ресторана? Да, я так считаю. Знал ли я, что она не сможет удержаться от того, чтобы не накормить тех, кого любит? Тоже да. Думал ли я, что, проведя целое лето с твоим шестнадцатимесячным ребенком, она вернется к основам, зная, что он не будет есть ничего из тех изысканных блюд? Может, и так.

Я прыскаю со смеху.

– Ты в курсе, какой ты зануда?

– Я отец, – поправляет он.

Я скрещиваю руки на груди, и, превратившись в зеркальные отражения друг друга, мы оба смотрим на поле.

– Она назвала это печенье «Макс и Миллер». M&M.

– Хм-м.

– Что?

– Ничего.

– Ты хмыкнул.

– Мужчине разрешается хмыкать.

– Это было подозрительное ворчание.

– Это было обычное ворчание. У тебя просто паранойя, и ты хочешь найти способ продолжить разговор о моей дочери.

Я усмехаюсь.

– Ты был первым, кто начал ее воспитывать.

Его губы слегка кривятся в усмешке.

– Внимание, горячая няня! – кричит Коди. – Ты принесла нам еще печенья?

Проследив за его взглядом, я вижу Миллер, которая проносится по лестнице, ведущей к скамейке запасных, и выбегает на поле с моим сыном на руках.

При виде этого зрелища у меня сразу сжимается сердце.

– Что не так? – кричу я. – Что случилось?

Я срываюсь с места и добегаю до нее в мгновение ока, хотя мне кажется, что прошла целая вечность, прежде чем я смог дотянуться до них обоих. Паника скручивает вены, я с ног до головы осматриваю сына.

– Он в порядке? – Мое внимание переключается на нее, я провожу ладонью по ее волосам. – Ты в порядке?

– С Максом все в порядке.

Мой желудок сжимается от облегчения, как будто я только что скатился с вершины американских горок, и я должен прийти в себя, прежде чем смогу снова заговорить.

– Ты в порядке? Что происходит?

– Я думаю, он вот-вот пойдет. – Она делает глубокий вдох, что говорит мне о том, что она бежала сюда с самой стоянки. – Мы играли на улице, и он опирался на столик для игр с водой, чтобы удержать равновесие, когда вдруг отпустил его и, кажется, собирался сделать шаг в мою сторону, но я подхватила его, прежде чем он успел это сделать. Наверное, я не должна была так поступать. Все эти онлайн-группы мамочек, вероятно, отругали бы меня за это, и я уверена, что каждая из твоих книг по воспитанию детей назвала бы меня некомпетентной, но я не могла позволить тебе это пропустить.

Миллер взволнована, ее слова вырываются без единого вздоха, и она заглядывает мне в лицо, ожидая моей реакции, как будто действительно думает, что я могу расстроиться из-за того, что она его остановила.

– Господи. – Сдвинув кепку козырьком назад, я прижимаюсь лбом к ее лбу, нерешительно посмеиваясь от облегчения. – Ты перепугала меня до смерти.

– Ты же не станешь называть меня неквалифицированной и не отстранишь от присмотра за ним до конца лета, потому что я помешала ему пойти?

Отодвинувшись, я убираю волосы с ее лица, заправляя их за ухо.

– Если у тебя нет квалификации, то и у меня тоже. – Я хмурю брови. – И ты действительно думаешь, что у меня есть хоть одна книга по воспитанию детей?

Она смеется.

– Ты бежала всю дорогу в город?

Она кивает, касаясь моей ладони, лежащей на ее щеке.

– Ты не можешь пропустить его первые шаги.

Черт возьми.

Теперь, когда уровень адреналина спадает, у меня физически ноет в груди из-за этой женщины. Она слишком добра к нам, слишком добра ко мне.

– Максик! – зовет мой братец, разрушая очарование ее присутствия и напоминая мне, что за нами наблюдает вся команда, включая отца Миллер. – Что ты здесь делаешь?

Я выдыхаю, наконец отводя от нее взгляд и поворачиваясь к парням позади меня.

– Судя по всему, он собирается пойти.

Вокруг домашней базы поднимается неистовый шум. Эта команда работает здесь с того самого дня, как я узнал о существовании своего сына. Они радовались каждому событию, и это, похоже, не исключение.

– Неси его сюда, и мы на это посмотрим! – кричит в нашу сторону Трэвис.

– Да, пусть он почувствует себя своим дядей, выходящим на поле после пробежки по базам!

– Ну, если быть точным, – вмешивается Монти, – пусть идет на вторую, раз уж Исайя ни разу не обогнул эту базу за последние пять игр.

Команда снова взрывается от хохота, устраивая моему брату разнос.

– Боже, Монти. – Исайя прижимает руку к груди. – Ну же, признайся, что ты одержим мной, раз так следишь за моими данными.

Легкая улыбка приподнимает уголки губ Монти. Миллер передает Макса моему брату, потом находит Кеннеди и восхищенно машет ей рукой. Она занимает свое место рядом с отцом, и Монти обнимает ее за плечи, стоя рядом и наблюдая. Остальные ребята не могут устоять и покидают свои места за площадкой для отбивания, чтобы образовать полукруг вокруг домашней базы.

Я опускаюсь на корточки прямо за ним, лицом к линии третьей базы, и Исайя опускает Макса всего в нескольких футах от меня. Мой сын все еще цепляется мертвой хваткой за пальцы моего брата, используя их для поддержания равновесия, но при этом смотрит прямо на меня, сверкая молочными зубами.

– Давай, Букашка, давай посмотрим. – Я широко раскрываю руки ему навстречу. – Иди ко мне.

Исайя убирает пальцы, но на мгновение задерживает их, позволяя Максу сохранить равновесие, прежде чем полностью отпустить. Обычно в этот момент Макс шлепается на пятую точку и принимается ползти, но он не сводит с меня глаз, его подрагивающие коленки пытаются удержать его в вертикальном положении.

Никто не произносит ни слова. На поле, где всего несколько мгновений назад бейсболисты чертовски шумно подначивали друг друга, воцаряется абсолютная тишина. Теперь они просто стоят позади меня как на иголках, ожидая, когда шестнадцатимесячный ребенок сделает шаг.

– Макс. – Я делаю жест руками. – Давай. У тебя получится. – Подняв руки вверх, чтобы сохранить равновесие, он неуверенно делает шаг правой ногой вперед. Она касается земли, и он делает то же самое левой.

Я чувствую, как на моем лице расплывается улыбка.

– Вот так-то. У тебя получается! Продолжай в том же духе!

Ребята за моей спиной волнуются. Это как предвкушение в важном девятом иннинге, когда мы проигрываем с нашим лучшим бэттером и надеемся на победу в отборочном цикле. Я считал, что для них это – просто первые шаги малыша. Но для меня это достаточно сильное напоминание о том, что он в порядке. Он растет, и я ничего не испортил. И хотя я ждал этого дня несколько месяцев, я не думал, что парни будут взволнованы так же, как и я.

Когда-то я считал, что рядом со мной нет никого, с кем можно было бы отметить хорошие моменты, и я не мог быть более неправым. Эти ребята все это время были со мной.

Макс шатается, как один из тех надувных парней, которых вы видите в автосалонах, но ему удается сохранять устойчивость. Он делает шаг вперед правой ножкой, покачивается и, удерживая равновесие, делает шаг вперед левой ножкой.

– Да, Макс! – раздаются позади меня первые приветственные крики.

– Отличная работа, Макс, – на моем лице расплывается улыбка. – Еще два больших шага, и ты здесь.

Боже, моя грудь готова разорваться от переполняющей меня гордости. Он делает это. Он действительно, черт возьми, делает это. Затем его маленькие ножки, обутые в клетчатые кроссовки, делают еще два шага на домашнюю базу, прямо в колыбель моих протянутых рук.

Команда за моей спиной сходит с ума от восторга.

– Здо́рово, Букашка! – Я с облегченным смехом прижимаю его к груди и покрываю поцелуями.

Я стою с ним на руках, и ребята аплодируют громче, чем я когда-либо слышал. Шум становится почти оглушительным, они прыгают друг на друга, толкая друг друга в грудь, как будто мы только что выиграли какую-то крупную игру или что-то в этом роде.

– Пошел, черт возьми! – Исайя запрокидывает голову и широко раскидывает руки.

Я напомню ему о том, чтобы он не ругался в присутствии моего ребенка, позже, а сейчас я хочу отпраздновать это событие.

Учиненный шум оказался для Макса слишком сильным, и его личико приобретает плаксивое выражение, нижняя губа дрожит, и он издает громкий вопль.

– Ох, дружище, – успокаиваю я, пытаясь скрыть смешок. Я прижимаю его к груди и провожу рукой по его волосам. – Все в порядке. Они просто рады за тебя.

Радостные возгласы немедленно стихают. Это занимает секунду, но довольно скоро лицо Макса отрывается от моего плеча. Он снова смотрит на них, и на его пухлые щечки возвращается улыбка, хотя в голубых глазках еще стоят слезы.

Ребята снова кричат «ура», стараясь не шуметь так пугающе громко, и пока они окружают моего сына вниманием, я оглядываюсь через плечо в поисках Миллер.

Она стояла с Монти, но теперь он один.

– Забери-ка его на минутку, – говорю я брату, передавая сына.

Я проскальзываю за клетку для отбивания мячей и направляюсь прямиком к своему тренеру.

– Куда она делась?

На его губах появляется раздражающе понимающая улыбка.

– Только что ушла. Спросила меня, закончилась ли тренировка, и сказала, что, по ее мнению, ты захочешь отвезти Макса домой.

Прежде чем он успевает добавить что-нибудь еще, я мчусь в дагаут, перепрыгиваю через ступеньки и бегу по коридору туда, откуда она пришла. Едва оказавшись в туннеле, который ведет к офисам, клубу и в конце концов к парковке, я замечаю обтрепанный подол ее обрезанного комбинезона.

– Миллер! Подожди.

Она разворачивается на каблуках, а я продолжаю преследовать ее, шипы моих бутс стучат по полу.

– Куда ты идешь?

Она показывает большим пальцем через плечо в сторону парковки.

– Домой.

Домой.

– Я имею в виду, к тебе домой, – поправляется она из глубины туннеля. Я продолжаю бежать и, как только добегаю до нее, притягиваю к себе, обнимая обеими руками за плечи. – Ты его видела? – спрашиваю я, и мои слова слегка заглушаются ее волосами. – Ты видела, как он пошел?

Она кивает, обнимая меня за талию.

– Он такой молодец.

– Спасибо. За то, что привела его ко мне. Я так рад, что не пропустил это.

– Я же тебе обещала.

Я задерживаюсь немного дольше, чем, вероятно, следовало бы, но рядом нет никого, кто напомнил бы мне о том, что нельзя так чертовски привязываться к этой женщине, поэтому я так и стою, сжимая ее в объятиях еще мгновение. В конце концов я отстраняюсь, все еще обнимая ее за шею, просто чтобы дать себе возможность как-то прикоснуться к ней. Я не знаю, что еще можно сказать, но я не хочу, чтобы она уходила.

– Коди хочет, чтобы ты дала ему уроки выпечки, – придумываю я.

– Правда?

– Да. Ты же знаешь, какой он, всегда пробует что-то новое.

– Я бы с удовольствием его научила! – В ее голосе столько волнения, лицо светится нетерпением.

– Я ему передам. Вы, ребята, могли бы как-нибудь заняться этим дома.

– Это было бы здорово. – Ее зеленые глаза сверкают в свете коридорных флуоресцентных ламп. – Я могла обучать только на кухнях, с которыми работаю по контракту, но это все работы высокой квалификации. Я думаю, было бы интересно поучить кого-нибудь основам. Ну, кого-нибудь, кроме Макса, – заканчивает она с тихим смешком.

Миллер сияет. Я имею в виду, она сияет от такой перспективы, как чертова светящаяся палочка.

Я провожу пальцами по ее затылку, напоминая нам обоим, что все еще прикасаюсь к ней. Другой рукой я обхватываю ее подбородок, большим пальцем дотрагиваюсь до ее мягкой и пухлой нижней губы, слегка наклоняясь к ней.

– Кай, – шепчет она.

– Хм?

– Ты собираешься меня поцеловать?

– Подумываю об этом.

– А что случилось с твоим правилом больше не целоваться?

– Я хочу его нарушить.

Она кивает, от этого движения я оттягиваю большим пальцем вниз ее нижнюю губу, и черт меня возьми, если я не хочу впиться в нее своими губами.

– Я всегда ненавидела это правило, – говорит она.

Но прежде, чем я решаюсь, туннель наполняется эхом голосов моих товарищей по команде, которые направляются с поля в нашу сторону. Миллер берет мою руку, которую она прижимала к губам, и целомудренно целует внутреннюю сторону ладони, прежде чем опустить ее.

Мы не сводим друг с друга глаз, пока мимо нас проносится толпа, направляющаяся в здание клуба.

Проходя мимо, они несколько раз хлопают меня по заднице, Миллер называют «горячей няней», чего я терпеть не могу, а мой братец подмигивает мне через плечо, ведя Макса с собой в клуб.

Я почесываю затылок, понимая, что мне нужно идти.

– Итак… нас с Максом сегодня не будет дома. У нас семейный ужин.

– О, с Исайей?

– Нет, с моими друзьями, но мы почему-то называем это семейным ужином. Это происходит каждое воскресенье вечером, и я хожу туда, когда бываю в городе.

– Ладно. Повеселитесь, увидимся позже. – Она быстро сжимает мою руку и снова поворачивается к парковке.

– Эй, Миллер. – Она снова останавливается передо мной, и я умолкаю, потирая шею как нервный придурок. – Ты бы не хотела пойти со мной?

На ее лице снова появляется озорная улыбка.

– В каком смысле ты просишь меня пойти с тобой?

– Выбрось из головы свои подростковые заморочки. Не хочешь ли пойти со мной на семейный ужин?

– Тебе нужна помощь с Максом?

– Нет.

Я даже отсюда вижу, как она напряглась, возможно, решив, что мое приглашение значит больше, чем должно. Честно говоря, я понятия не имею, что оно значит, кроме того, что я хочу, чтобы она была рядом.

– Если тебе от этого станет легче, – продолжаю я, – единственная причина, по которой я хочу, чтобы ты там была, – это чтобы я мог доказать своим людям, что могу прожить целый месяц, не увольняя няню. Это никак не связано с тем, что мне нравится твое общество.

Она сдерживает улыбку.

– И сколько же там будет твоих людей?

Если она пойдет, то все.

– Пять или шесть. Плюс-минус, в зависимости от того, появится ли Исайя. И все они считают, что мы, черт возьми, с тобой спим.

– Если бы это зависело от меня, они были бы правы.

Я намеренно игнорирую ее, потому что и так борюсь с собой, и ее постоянное одобрение не помогает мне справиться с желанием.

– Мне было бы веселее, если бы ты была рядом, – добавляю я. – Помнишь, как ты мне обещала веселье? Знаешь, потому что я перегруженный работой и переутомленный отец-одиночка, который не знает, как расслабиться.

– Дешевый прием, Родез, но ладно, я с тобой пойду. – На моих губах играет слишком довольная улыбка. – Перестань улыбаться. У меня от этого мурашки по коже. – Она снова направляется к выходу. – Ты за рулем. Я гораздо лучше справляюсь с ролью принцессы-пассажира, так что забери меня дома.

Я смотрю, как Миллер садится в свой фургон и уезжает, и, черт возьми, мне нравится, что с ее губ постоянно слетает слово «дом».