22 · Кай

Яначинаю эту неделю с того, что завтра вечером еду в Бостон. Мы приехали в город днем, и Исайя сразу же забрал Макса и все его вещи, заявив, что сегодня вечером он будет ночевать с племянником.

Несмотря на мои старания проводить с сыном как можно больше свободного времени, для нас обоих хорошо, что он сам строит свои отношения, особенно с людьми, которые навсегда останутся в его жизни. Итак, у меня выдался свободный вечер, и я стучусь в дверь между моим гостиничным номером и номером Миллер. Я подпрыгиваю на цыпочках, нервы у меня на пределе, потому что прошла уже пара дней с тех пор, как мы по-настоящему разговаривали.

Ну, за исключением ночи, последовавшей за нашим разговором на кухне. Я не общался с ней весь день, поэтому той ночью она пробралась спать обратно в свой фургон. Десять минут спустя я ворвался к ней, перекинул ее через плечо и затащил обратно в комнату для гостей, напомнив, что ей больше не разрешается спать на улице.

На этот раз рядом был тот, кто мог отметить вместе со мной хорошие моменты. Когда Макс сделал свои первые шаги, она была рядом. И в тот вечер, с моими друзьями, она прекрасно вписалась в нашу компанию. И, конечно, в том ужине были определенные скрытые мотивы.

Когда придет время, я хочу, чтобы Миллер было тяжело расставаться, и не только потому, что мне нравится, что она здесь, но и потому, что это одна из самых важных составляющих жизни. Находить людей, от которых болит сердце, когда их нет рядом. Иметь место, которое можно назвать домом.

Вместо того чтобы Миллер погрузилась в мечты о том, как она останется в Чикаго, это сделал я. В каком мире я смогу просто смириться с ее уходом?

Как, черт возьми, я смогу забыть звук ее смеха? Вкус ее губ?

Я хочу ее. Черт, я действительно ее хочу. Любой здравомыслящий мужчина-натурал ухватился бы за возможность переспать с ней как со свободной партнершей, как она того хочет. Но мой мозг не справляется со своей обычной работой, в то время как мой член молит, чтобы я об этом вспомнил.

Так что да, я злюсь на себя, потому что не понимаю, как я смогу быть с ней, зная, что однажды мне придется позволить ей уйти. И вместо того, чтобы, как взрослый человек, сказать ей об этом, я ее избегаю.

Я снова стучу в нашу общую дверь, но она по-прежнему не отвечает.

Я безуспешно пытаюсь до нее дозвониться.

Найдя контакты Монти и Кеннеди, я отправляю им по отдельности одно и то же сообщение.

Кеннеди и Миллер, похоже, находятся на грани того, чтобы подружиться, несмотря на то что Миллер предпочитает считать, что друзей у нее нет. Я вижу, как Миллер радуется, когда Кеннеди рядом. Она единственная женщина, которая путешествует с нами, так что, может быть, они сейчас вместе?

Я: Ты, случайно, не знаешь, где Миллер?

Кеннеди: Нет, но твой брат не перестает присылать мне свои селфи с Максом, спрашивая, не хочу ли я прийти и поиграть с ним дома.

Она переслала мне пару снимков, на которых мои брат и сын играют на полу в игрушки. Эти фотографии – явно новейшая форма ловушки, которую придумал Исайя. Кеннеди никогда не нравился его стиль повесы, так что, думаю, он решил стать семьянином и посмотреть, вдруг этот способ сработает.

Я: Хочешь, скажу ему, чтобы он оставил тебя в покое?

Кеннеди: Я с этим разобралась. Я много лет общаюсь с твоим братцем. Когда дело доходит до Исайи Родеза, мне больше всего нравится его усмирять.

Я: Получи от этого удовольствие.

Кеннеди: Я всегда так поступаю.

А вот и ответ Монти.

Монти: Почему ты спрашиваешь?

Я: Странный ответ. Она с тобой?

Монти: Какие у тебя намерения в отношении моей дочери?

Окей, Миллер точно с ним. Схватив ключи, я выхожу из номера и направляюсь к нему.

Я: Эта твоя новая фишка со сверхзаботливым отцом не прокатит. Она живет в фургоне, и тебя это устраивает. Она по работе разъезжает одна по всей стране. Когда дело касается ее, мои намерения ни в коем случае не являются для тебя самой большой проблемой.

Монти: Я задал простой вопрос. Эйс, ты просто защищаешься. Однажды я уже застукал тебя с ней в постели. Что еще мне следует знать?

Черт возьми.

Пройдя несколько поворотов по коридору на нашем этаже, я нахожу комнату Монти и стучу.

– Да? – спрашивает он, слегка приоткрыв дверь.

– Миллер здесь?

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Папа, прекрати, – ругается на заднем плане Миллер. Взявшись за ручку двери, она открывает ее полностью, являя свои красивые темные волосы и оливково-зеленый комбинезон. – Он весь день такой.

– Это потому, что вы двое ведете себя как незнакомцы. Что-то явно случилось.

Ну… черт.

Миллер игнорирует его, ее взгляд скользит по моей одежде: я полностью одет и готов покинуть отель.

– Что случилось? Нужна помощь с Максом?

– Нет, он сегодня с Исайей, но я хотел спросить… – Мой взгляд скользит в сторону Монти, который стоит позади своей дочери, скрестив крупные руки на груди. Он показывает двумя пальцами на свои глаза, а потом переводит их на меня, давая понять, что наблюдает за мной. – Черт, может, остановишься? Монти, ты ведешь себя странно.

Миллер резко оборачивается, но ее отец делает вид, что все в порядке.

– Понятия не имею, о чем он говорит.

Я закатываю глаза, переводя их на татуированную красотку.

– Я хотел спросить, не хочешь ли ты пойти со мной кое-куда.

– Куда?

– А вот это сюрприз.

Ее зеленые глаза сверкают.

– Папочка-бейсболист, ты предлагаешь мне немного повеселиться?

– Что-то в этом роде.

Миллер поворачивается к отцу.

– Ты не возражаешь?

– К комендантскому часу привезешь ее обратно.

Ее глаза сужаются.

– В каком гребаном мире у меня может быть комендантский час? Я не спрашивала разрешения. Перестань чудить. Я просто спросила, не возражаешь ли ты, если я не буду досматривать наш фильм.

– Ровно в девять вечера, – это единственный ответ Монти.

Мы оба устали от него.

– Уже половина десятого.

Схватив с дивана свою джинсовую куртку, Миллер похлопывает отца по руке.

– Тебе, наверное, в следующий раз стоит это отрепетировать. Уверена, у тебя получится куда лучше.

На лице у него наконец появляется обычная улыбка, которой он улыбается своей дочери.

– Всегда хотел сыграть властного папашу, следящего за тем, как его дочь уходит на свидание. Что бы такое сделать, чтобы в следующий раз получилось более правдоподобно?

– Не знаю, такого у меня никогда не было. – Выходя из гостиничного номера, она быстро машет отцу рукой. – Увидимся завтра.

– Люблю тебя, Милли.

– Люблю тебя.

Мы вместе идем к лифту.

– Чего никогда не было? – спрашиваю я. – Властного папаши или свидания?

– Ни того ни другого. – Она останавливается как вкопанная, поворачиваясь ко мне лицом. – Это ведь не свидание, верно?

– О, я знаю тебя гораздо лучше, чем ты думаешь. Я бы не осмелился пригласить тебя на свидание. Это слишком большая ответственность для тебя, Монтгомери.

Когда наше такси высаживает нас в северной части Бостона, моя рука тут же оказывается на пояснице Миллер, подталкивая ее к оживленному зданию. Я бы предпочел взять ее за руку, переплести наши пальцы, но мне приходится не торопиться, чтобы она не слишком задумывалась обо всем этом.

Очередь тянется на улицу и заворачивает за угол. Мы добираемся до нее, становимся в конец, и Миллер принимается не спеша осматривать здания из красного кирпича, пытаясь понять, где мы находимся.

Очевидно, что это бостонская версия Маленькой Италии с их итальянскими флагами и гирляндами, развешанными вдоль мощеной дороги от здания к зданию. Через дорогу есть еще одна пекарня, в которой так же оживленно, как и в этой, но Рио сказал, что у них есть только канноли[58] и что мне лучше привезти Миллер сюда.

– Здесь подают сладости? – спрашивает она, когда мы подходим ко входу. Ее глаза комично расширяются, когда она заглядывает в окно и замечает бесчисленные стеклянные витрины со сладостями. – Черт возьми, это именно то, на что похож мой рай.

– Твой рай, да?

– Да, у каждого из нас – свои варианты. Мой очень похож на этот, только без всех этих дурацких стеклянных витрин, и десерты почему-то всегда свежие. – Она наконец прекращает свою игру в гляделки с пекарней и снова обращает свое внимание на меня. – А как выглядит твой рай?

– Я могу попросить все, что захочу?

– Все что угодно.

– Ну, я не знаю, как он будет выглядеть, но там будешь ты, и каждый раз, когда мы остаемся наедине, твоя одежда волшебным образом исчезает с твоего тела. Когда я попаду в свой рай, это станет моей первой просьбой. На самом деле это будет моя любимая часть.

Она разражается смехом, и для женщины, которую я считаю забавной, мое эго растет с идиотской скоростью каждый раз, когда я слышу ее смех.

Очередь снова начинает двигаться, и она идет впереди меня, все ближе и ближе подбираясь к двери. Я обнимаю ее сзади за плечи, мои широкие ладони и выступающие на них вены контрастируют с нежными цветочными узорами татуировки на ее загорелой коже.

– Прости, что избегал тебя, – тихо говорю я, прижимаясь губами к ее уху.

Она хватает меня за предплечье и слегка сжимает его.

– Все в порядке. Ты так явно извиняешься с помощью сладостей, что я тебя прощаю.

Мы продвигаемся вперед вместе с очередью, на этот раз заходя внутрь здания, и едва мы входим в дверь, на нас обрушивается запах корицы и шоколада. Губы Миллер изгибаются в детской улыбке, и это так по-детски искренне, что я не могу удержаться и наблюдаю за ней, а не за бесконечными витринами с пирожными, бисквитами и тортиками.

– Ладно, что это за заведение? – спрашивает она.

– Помнишь моего друга Рио, с которым ты познакомилась вчера вечером? Он из Бостона, и рассказал мне об этом заведении. В основном это итальянские десерты, но есть также французские и традиционная американская выпечка. Я знаю, что из-за моего расписания поездок тебе трудно выкроить время, чтобы поработать, и эти десерты не настолько изысканные, как те, что обычно готовишь ты, но я подумал, может быть, ты вдохновишься этими рецептами. Кто знает, может, что-то натолкнет тебя на идею.

Миллер стоит неподвижно, ничего не говоря, что странно. Обычно эта девушка так и сыплет быстрыми односложными репликами.

И моя уверенность в том, что это была хорошая идея, улетучивается.

– Или нам вообще не стоит думать о работе, может быть, просто возьмем что-нибудь, что нам понравится, с собой в отель…

– Нет, – быстро говорит она, качая головой. – Нет, это… это очень заботливо с твоей стороны. – Она заглядывает мне в глаза. – Кажется, это прекрасная идея. А еще – очень похоже на свидание.

Я усмехаюсь.

– Очевидно, ты никогда раньше не была на свиданиях, если думаешь, что они такие. Это рабочая встреча, Миллс. Хватит выдумывать. Будь профессионалом.

Она снова смотрит на десерты, щурит глаза, и ее улыбка возвращается. Мы продвигаемся в очереди, все ближе и ближе к получению нашего заказа. Стоя передо мной, она откидывается назад, рассеянно прижимаясь к моей груди, и продолжает рассматривать витрины.

И я улыбаюсь, как тридцатидвухлетний ребенок рождественским утром, потому что для деловой встречи непринужденных прикосновений более чем достаточно.

– Что ты хочешь заказать? – говорит она почти шепотом, как будто это – только наш с ней секрет.

Мне чертовски нравится видеть ее такой. Улыбка и воодушевление, которые она сейчас излучает, – я представлял, что именно такой она была, когда маленькой девочкой открыла для себя любовь к выпечке.

– Ну что же, – говорю я, извлекая из заднего кармана сложенный лист бумаги. – Я провел небольшое исследование.

– Ты провел небольшое исследование? – со смехом переспрашивает она. – И также распечатал карту, как сюда добраться, старик?

– Помолчи.

Ее глаза сияют, и она поджимает губы, чтобы удержаться от смеха.

– Как я уже сказал, я провел небольшое исследование и составил список.

– Ты составил список. На листе линованной бумаги. Ручкой.

– Ты так и будешь описывать все, что я делаю, или…

– Малакай, в твоем телефоне не просто так есть приложение для заметок.

– Ну, все равно, – обхватив ее руками, я держу перед нами листок. – Давай возьмем все это и все, что ты захочешь попробовать.

Пока Миллер просматривает мои записи, сравнивая их с тем, что находится в стеклянных витринах, мы продолжаем продвигаться в очереди. Все работающие за прилавком женщины – невысокие пожилые итальянки. У них нет времени на все эти туристические штучки, поскольку они ожидают, что заказы будут сделаны в ту же секунду, как посетитель доберется до них. Если происходит задержка, а посетители продолжают разглядывать витрины, по всей пекарне разносится череда итальянских слов, предположительно ругательных.

Я проверяю стеклянные витрины, чтобы убедиться, что не пропустил ни одного обязательного десерта. Все они выглядят потрясающе, и я бы взял по одному всех видов, если бы за нашим столиком хватило свободного места. Но живущая в моем доме пекарь так меня избаловала, что этот поход больше для нее, чем для меня.

– Тирамису был любимым блюдом моей мамы, – говорю я, указывая на итальянский десерт, когда мы проходим мимо него.

– Вижу, у этой женщины был хороший вкус.

– И генетика тоже хорошая, да?

Она смеется.

– Отличная генетика.

– Следующий! – кричит из-за кассы женщина с оливковой кожей и седыми корнями волос.

Миллер просто протягивает ей мой список десертов.

– Пожалуйста, вот это.

Женщина пробегает глазами по листу, и ее губы приподнимаются в нехарактерной для нее манере.

– Вы мне нравитесь, ребята, – заявляет она, прежде чем отправиться упаковывать наши десерты.

– Видишь, – шепчу я, и моя рука скользит по бедру Миллер, пальцы касаются ее внизу живота. – Мой список пригодился. Мы бы ни за что не получили такого отклика, если бы дали ей чертов телефон.

Она хихикает, накрывая мою руку своей, а потом окликает:

– Пожалуйста, можно мы добавим еще тирамису?

– Вы его получите!

Миллер молча одаривает меня понимающей улыбкой через плечо, одновременно прилагая все усилия, чтобы я в нее не влюбился.

Миллер издает тихий счастливый вздох.

– Это был лучший час в моей жизни.

На столике между нами стоят четыре забитые до отказа гигантские коробки с выпечкой, и от каждого десерта осталось всего по нескольку кусочков. Мы попробовали торроне[59], бискотти[60], эклеры и что-то под названием «хвост омара»[61], совершенно не от мира сего. Я бы хотел съесть еще, но я объелся.

– Что тебе больше всего понравилось? – спрашиваю я.

– Не знаю, смогу ли я выбрать. А тебе?

– Не знаю, есть ли у меня любимый десерт, но мне понравилось наблюдать, как ты, словно сумасшедший ученый, разбираешь каждый кусочек.

– Я работала, помнишь? Это деловая встреча.

– Итак… ты ощутила искорку?

Она смотрит на меня через стол, на ее губах играет легкая ухмылка, и, хотя я имел в виду вдохновение для работы, мы оба знаем, что искорка между нами проскакивает всегда.

Ее внимание возвращается к нашему столику с десертами.

– Думаю, да.

– Хорошо. – Схватившись за ножку ее стула, я тяну ее к себе, заставляя сесть рядом и давая понять, что наша деловая встреча официально окончена. – Расскажи мне все.

Она берет канноли.

– Я подумала, что могла бы приготовить трубочки из темного шоколада, вот такой формы, с начинкой из пралине с копченым фундуком. – Она указывает на кусочек шоколадного пирога с пралине. – С похожим вкусом, но не такой плотной текстуры. Я могла бы разрисовать блюдо шоколадом, украсить сахарной пудрой и положить в завершение шарик соленого мороженого из овечьего молока. – Она делает паузу, чтобы перевести дыхание. – Как думаешь?

Я смотрю на нее с открытым ртом.

– Понимаю. Понимаю. Кому, черт возьми, захочется мороженого из овечьего молока, верно?

– Ты это просто придумала? Просто взяла из воздуха?

Впервые в жизни Миллер выглядит застенчивой.

– Миллс, это звучит невероятно.

– Да?

– Да. Черт возьми.

– Ну, если я ничего не испорчу, когда мы вернемся домой, то у меня будет один рецепт. Осталось еще два. – На ее губах появляется улыбка облегчения, она оглядывает все еще оживленную пекарню. – Спасибо, что пригласил меня. Мне здесь нравится. Интересно смотреть, как люди пробуют первый кусочек.

Прямо сейчас она наблюдает, как кто-то пробует выпечку, а я наблюдаю только за ней. Я не получаю такого удовольствия, как она, потому что я не творческий человек. У меня нет продукта, который я мог бы предложить миру в надежде, что он ему понравится, но, черт возьми, я могу целый день любоваться тем, как Миллер наблюдает, как другие едят.

– Ты могла бы когда-нибудь захотеть открыть такое заведение, как это?

Я понимаю, что играю с огнем. В некотором смысле я спрашиваю, сможет ли она для этого когда-нибудь достаточно долго задержаться на одном месте.

Она пронзает меня взглядом, давая понять, что подоплека моих слов очевидна, но решает подыграть.

– Если бы ты спросил меня об этом семь лет назад, я бы ответила «да». Но сейчас? Я не думаю. Я работаю в ресторанах мишленовского уровня по всей стране. Недавно я получила награду, к которой большинство шеф-поваров стремятся всю свою жизнь, да так и не получают. У меня уже на три года список кухонь, желающих меня нанять. Я зарабатываю хорошие деньги и, хотя тебе не нравится, когда я это говорю, чувствую, что ради отца обязана сделать что-то важное в своей жизни. И нет, десерты не так важны, но я пыталась добиться успеха в этой индустрии. На данном этапе своей карьеры я не могу позволить себе роскошь менять направление. Ты согласен?

Ух ты. Не знаю, была ли Миллер когда-нибудь со мной настолько открытой. Не только в том смысле, что поделилась тем, что творится в ее милой маленькой головке, но и в том смысле, чтобы спросить мое мнение по этому поводу.

Поэтому я очень тщательно подбираю слова. Что-то слишком глубокое и личное может подтолкнуть ее к бегству.

– Нет, я с тобой совершенно не согласен. Я думаю, за жизнь можно сотни раз сменить направление и никогда не зациклиться. Главное в жизни – находить радость, жить так, чтобы это приносило счастье тебе и другим. Итак, я думаю, главный вопрос в том, делает ли тебя счастливой твоя карьера? Эта работа – работа твоей мечты?

Она делает паузу, на мгновение задумываясь.

– У меня это хорошо получается, так что да, теперь это моя мечта.

Не совсем ответ на мой вопрос, но мне достаточно, чтобы понять. Это то, чего она хочет от жизни. Она добилась успеха в карьере на высоком уровне, никогда не задерживаясь надолго на одном месте.

Я хочу ей сказать: то, что ты талантлива, не означает, что ты кому-то обязана. Единственное, что ты должна ради своего отца, – это найти свое счастье. Переезжай в Чикаго. Не оставляй Макса.

Не оставляй меня.

Но я пообещал Монти, что поговорю с ним, прежде чем говорить об этом с Миллер, и я слишком дорожу ее мечтами, чтобы просить ее отказаться от них ради меня.

Миллер берет вилку и вонзает ее в тирамису, отламывая огромный кусок. Она вздыхает, как будто савоярди[62] и шоколад – ответы на все ее вопросы.

– Как звали твою маму?

– Мэй.

– Мэй, – задумчиво произносит она. – Еще одна буква «М».

Я не могу удержаться от улыбки. Я знал ее всего пятнадцать лет, но она – лучшая из известных мне женщин.

– Жаль, что она не познакомилась с Максом. Уж он бы из нее веревки вил.

– А разве не все мы такие? – спрашивает Миллер, наклоняя голову и подпирая подбородок ладонью, как будто она могла бы сидеть и разговаривать со мной всю ночь напролет. Приятно наконец-то с кем-то поговорить, но, боюсь, когда она уйдет, мое одиночество станет еще более явным.

– Какой она была? – спрашивает Миллер.

– Она была… веселой. Сильной. Настоящей женщиной, какой и должна была быть, воспитывая моего брата и меня. Но она также была мягкой, когда дело касалось нас. – Моя рука находит под столом ее бедро, проводит по оливково-зеленой ткани. – Она была очень похожа на тебя.

Я вполне ожидаю, что Миллер сорвется. Станет утверждать, что я слишком сентиментален в ее присутствии, но мне все равно. Это правда.

– Я был бы рад, если бы рядом с Максом была такая женщина, как она. И как ты.

Она смотрит мне в глаза, но я держусь стойко, не давая обмануть себя тем жестким панцирем, который она носит.

Миллер вздыхает и опускает голову мне на плечо, ее рука скользит по моей.

Я считаю это победой. Еще один момент уязвимости, которому поддается Миллер, вместо того чтобы отшутиться.

– А как звали твою маму? – спрашиваю я.

– Клэр.

– Клэр, – повторяю я. – Ты по ней скучаешь?

– На самом деле я ее не помню. Я была такой маленькой, когда она умерла… но я по ней скучаю. Я никогда по-настоящему не знала, каково это – иметь маму.

Волна эмоций обрушивается на меня как товарный поезд и подступает к горлу, как от боли за нее, так и за моего сына. Будет ли Макс чувствовать то же самое? Будет ли он скучать по матери? Я стараюсь, чтобы ему хватало одного меня, правда, стараюсь, но трудно быть и тем и другим одновременно. Мягким и жестким родителем. Мамой и папой. Только месяц назад я наконец почувствовал, что Макс получает все, и это случилось потому, что в нашу жизнь ворвалась женщина, которая сейчас сидит рядом со мной.

– Но мой отец проделал хорошую работу, заменив ее, – продолжает она. – Во многом так же, как и ты.

Черт. Мне приходится поднять глаза к потолку, чтобы справиться с собой и сдержать подступающие слезы. Это занимает некоторое время, но в конце концов мне удается проглотить комок в горле и поцеловать Миллер в макушку, пока она продолжает утыкаться мне в плечо.

Она подцепляет на вилку еще один кусочек тирамису, набивая им рот, и я использую паузу, чтобы сменить тему.

– Нам, наверное, пора возвращаться с нашей деловой встречи, – говорю я, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

На ее нижней губе осталось немного маскарпоне, и я не могу удержаться, чтобы не смахнуть его подушечкой большого пальца, сунуть палец в рот и слизнуть остатки, которые только что были на ней.

Миллер следит за моим движением, чуть прикрыв зеленые глаза.

Она молча кивает в знак согласия, мы оба понимаем, что пора уходить.

Я так привык к тому, что Миллер всегда решительна и уверена в себе. Достаточно уверена, чтобы сделать первый шаг.

Пока мы поднимаемся в лифте на этаж нашего отеля, я молюсь, чтобы она это сделала. Я надеюсь на какой-нибудь грязный намек или на то, что она просто набросится на меня, потому что это дало бы мне повод уступить тому, чего я так хочу.

Я хочу ее.

Я больше не могу этого отрицать, я хочу эту девушку больше всего в своей жизни. Конечно, я хочу ее больше, чем на ближайшие несколько недель, но она ясно дала понять, что я не смогу быть с ней дольше. Итак, вопрос в том, сумею ли я держаться достаточно отстраненно, чтобы не рассыпаться в прах, когда она уйдет?

Мы стоим бок о бок в лифте, и в этой крошечной металлической коробке так много тихого напряжения. Миллер не двигается с места, не говорит ничего сексуального, чтобы разрядить обстановку. Она позволяет этому ощущению затянуться, позволяет мне захлебываться им.

Но мы оба знаем, что она не обязана в очередной раз заявлять, как сильно она меня хочет. Мяч на моей стороне, и после того как я останавливал нас не один раз, именно я должен сделать первый ход. Она не собирается снова подставлять себя под удар, и я искренне не верю, что она что-то предпримет, зная о моих страхах привязаться к человеку, который уйдет.

Ее рука совсем рядом, всего в дюйме от моей. Мне хочется прижать ее к стене, нажать кнопку аварийной остановки и упасть на колени. Было бы уместно, если бы я наконец сделал шаг именно в лифте, учитывая, что началось все именно здесь.

Но я не успеваю это сделать, и дверь открывается. Миллер разочарованно вздыхает, выходит и, прибавляя шаг, направляется прямиком в свой номер. Не теряя времени, достает ключ-карту и подносит ее к замку.

– Спокойной ночи, Кай, – говорит она, открывая дверь. – Спасибо за сегодняшний вечер. Было весело.

С этими словами она слегка улыбается, заходит внутрь и закрывает за собой дверь, оставляя меня в коридоре.

Черт бы все побрал.

Я один в номере. Моего сына здесь нет. Единственный человек, за которого я сейчас несу ответственность, – это я сам, и я чертовски устал быть ответственным.

Я хочу быть безрассудным и импульсивным.

Я хочу женщину по другую сторону этой стены, и я устал убеждать себя, что это не так.

Какого черта я замешкался в лифте?

В кои-то веки, принимая решение, я не думаю ни о ком другом. Я не думаю о своих обязанностях. Я даже не думаю о себе в будущем и о том, как больно мне будет, когда все закончится.

Ну и что с того, что она хочет секса без обязательств? Независимо от того, займемся мы сексом или нет, меня все равно потрясет ее отъезд, так какой смысл воздерживаться от того, чего хотим мы оба?

Я притворюсь.

Я, черт возьми, притворюсь. Ради нее я буду вести себя непринужденно, а когда в конце лета она уедет, я буду барахтаться и жаловаться самому себе.

Я больше не могу это отрицать.

Итак, прерывисто дыша, я поднимаю руку, чтобы постучать в дверь между нашими комнатами, но прежде чем я успеваю ее коснуться, она открывается.

Миллер держит руку на дверной ручке и так же тяжело дышит, зеленые глаза потемнели и немного расстроенны. Она уже сняла комбинезон и стоит в дверях в одной футболке и трусиках.

Я позволяю себе пожирать ее глазами, потому что провел слишком много дней, притворяясь, что она – не единственная, на кого я смотрю.

Ее внимание привлекает моя сжатая в кулак рука, так и зависшая в воздухе, и на ее лице отражается легкое удивление.

– Почему ты собирался постучать?

– Почему ты открыла дверь?

– Я первая спросила.

– Я хотел постучать, потому что собираюсь быть эгоистом. – Шагнув вперед, я переступаю порог между нашими комнатами, осознавая его метафоричность. – На этот раз я собираюсь взять то, что хочу.

Уголки ее губ приподнимаются в опасной усмешке.

– Наконец-то.