39 · Миллер

Япросыпаюсь, пытаясь сориентироваться.

Я в Чикаго. В постели Кая.

На губах у меня тут же расцветает улыбка, пока я, моргая, не прогоняю сон, оглядываясь по сторонам в поисках Кая.

Только я не в его постели. Я в своем фургоне. В Лос-Анджелесе.

Мой желудок сжимается так же, как и в первый день без него, потому что каждое утро, когда я просыпаюсь, меня накрывает осознание того, что я за две тысячи миль оттуда.

Осознание того, что сегодня я не буду готовить у них на кухне, не услышу ободрения Кая, не смогу его поцеловать. И после обеда я не буду играть на улице с Максом. Я буду в «Лу́не», чтобы обсудить с Мэйвен изменения в меню.

Потягиваясь, я выбираюсь из постели, но как только мои ноги касаются пола, фотография в рамке, с которой я спала, с громким треском падает.

Нет, нет, нет. Я сейчас слишком слаба для этого.

Я осторожно поднимаю ее. Стекло в раме полностью разбито, и центр трещины перечеркивает мое лицо.

Это кажется символичным.

Жалкий стон подкатывает к горлу, потому что да, теперь я тот человек, который может поплакать над разбитой рамкой. Думаю, именно это происходит, когда начинаешь испытывать привязанность.

Я осторожно кладу ее на стол обратной стороной вверх, пообещав себе купить новую рамку, когда вернусь со встречи с Мэйвен. Отгибаю зубцы и отсоединяю заднюю панель, чтобы вытащить фотографию, надеясь, что она не поцарапалась при падении.

И когда я разбираю эту штуку, становится виден почерк Кая: надпись на обратной стороне фотографии.

Наши имена – Макс, Миллер и Малакай – сопровождаются датой и годом, а внизу – небольшая надпись.

Я надеюсь, что где-то там ты находишь свою радость, потому что именно благодаря тебе мы нашли свою.

И вот так, на восьмой день, я снова чувствую себя разбитой.

– Я слежу за вашей карьерой с тех пор, как училась в кулинарной школе, – признаюсь я, как фанатка, которой я и являюсь. – Вы проводили четырехдневный семинар по бриошам. Смешивание, придание формы, расстойка[78], выпечка – все это, и я не думаю, что раньше я была в таком восторге от хлеба.

– Я помню. Мне кажется, я набрала около тридцати фунтов, путешествуя по стране и ведя этот курс. – Мэйвен подносит к губам свой эспрессо. – Вы впечатляете, шеф. Я с удовольствием наблюдала за вами вчера вечером.

– Как и вы. Ваша линия… хорошо подготовлена. – Я дую на свой латте, помогая ему остыть.

– Они самые лучшие, и я с нетерпением жду, когда вы присоединитесь к нам на следующие три месяца. Мне не терпится узнать, какие изменения вы планируете внести в десертное меню.

Я достаю блокнот и ручку и кладу их между нами на стол. Страницы заполнены идеями о том, как использовать все свежие калифорнийские осенние фрукты. Я не знаю, что вдохновляло меня с тех пор, как я приехала сюда на прошлой неделе, но вместо этого я боюсь позволить своему разуму успокоиться. Чтобы дать ему возможность скучать по всему, что я оставила позади.

– У меня в голове крутится блюдо из граната, с которым мне не терпится поэкспериментировать, – объясняю я, пока Мэйвен листает страницы моего блокнота.

– Почему вы до сих пор не открыли свою кондитерскую? Если бы в проекте фигурировало ваше имя, к вам бы выстроилась очередь.

– Я, э-э-э… никогда не испытывала желания оставаться на одном месте достаточно долго, чтобы это сделать. Мне нравилось переезжать в новый город каждые три месяца.

Она кивает, продолжая листать мои записи.

– А здесь вам еще нравится?

– Хм?

– Вы сказали «нравилось». Вам все еще это нравится?

Ее карие глаза поднимаются от страниц и находят меня.

Я ошеломленно молчу. Делаю глоток своего чая.

– Не буду лукавить, идея немного утратила свой блеск.

Она усмехается, закрывает блокнот и отодвигает его на мою сторону стола.

– Мой вам совет после двадцати лет работы в индустрии: перестаньте демонстрировать свой талант окружающим. Напишите на нем свое имя и владейте. – Она снова подносит к губам эспрессо, улыбаясь из-за крошечной чашечки. – Конечно, после того, как пожертвуете мне часть этой осени.

Посмеиваясь, я убираю блокнот обратно в сумку.

– Извините, что у нас пока не было возможности вот так посидеть, – продолжает она. – Вы знаете, насколько напряженным бывает время подготовки, и я уверена, вы заметили, что я работаю только в две обеденные смены в неделю.

Точнее, по четвергам и воскресеньям.

– Шеннон, ваша заместитель, тоже великолепна. На кухне ее очень уважают.

– Она моя палочка-выручалочка, человек, которому я так сильно доверяю, управляет делами, пока меня здесь нет. Когда я решила открыть «Луну» после рождения дочери, я пообещала себе и своей семье, что работа будет на втором месте. Это непростой процесс. Уверена, вы знаете, что эта отрасль созданию семьи не способствует.

– О, это я прекрасно понимаю.

– Но мне это нравится. – Она обводит рукой обеденный зал. – Руководить кухней, составлять меню. Доверяя своим сотрудникам, я получаю и то и другое. – Она допивает эспрессо и отодвигает блюдце. – Итак, что вам больше всего нравится во всем этом, шеф? Этот хаос? Удовлетворение от того, что вы провели напряженный вечер? Креативность? В чем заключается ваше «потому что»?

– Мне нравится кормить тех, кого я люблю, – без колебаний отвечаю я.

Мэйвен захлебывается от смеха.

– Тогда какого черта вы здесь делаете? Я не могу сказать, когда в последний раз готовила для любимого человека. Теперь все эти критики и посетители изысканных ресторанов… Как они себя называют? Гурманы? Но больше всего мне нравится кормить людей, которые хотят получать именно такую еду.

Я не отвечаю, поглощая свой чай, чтобы занять рот.

– Этот ваш небольшой летний отпуск, – прерывает тишину Мэйвен. – Вас называют выдающимся кондитером года, и вы исчезаете. Вы взбудоражили мир кулинарии, Миллер, и для меня большая честь быть вашим первым поваром после того, как вы вернулись на кухню. Но вы должны сказать мне, что, черт возьми, это было?

Стоит ли мне сказать ей правду о переутомлении и давлении? Будет ли она смотреть на меня после этого свысока? Осуждать? Использовать это против меня?

Я отвечаю осторожно, но честно.

– Я почувствовала, что немного перегорела.

– Уже? – она приподнимает бровь. Я отвожу взгляд. – Я попала в это сферу около четырех лет назад. Правда, в то время мне было пятнадцать. Я уехала, и у меня родилась дочь. Я нашла в ней новую страсть к жизни, но мне все еще хотелось быть здесь. – Она постукивает пальцем по столу, указывая на свой ресторан. – Не возражаете, если я дам вам совет? От старого шеф-повара – новому, молодому?

Я смеюсь.

– Вы не старая, но да, пожалуйста, сделайте это.

– Если вы когда-нибудь почувствуете, что действительно утратили интерес к этому делу, увольняйтесь. Ваша кухня никогда не будет соответствовать своему потенциалу, потому что вы никогда его не реализуете. Эта профессия не для слабаков. Вас будут изо дня в день ставить на линию. Вы это знаете. Но если вы сомневаетесь в том, что приняли правильное решение, значит, вы уже приняли неправильное. Найдите свою страсть, Миллер. Найдите то, из-за чего вам хочется вставать каждое утро, а если не сможете – увольняйтесь.

Черт подери, неужели это так очевидно?

– В этом деле я как раз хороша.

– О, у вас это чертовски блестяще получается. Но знаете, что лучше, чем быть лучшей в том, что тебе не нравится? Быть посредственностью в том, что вам нравится делать.

– Это на самом деле не так просто, шеф. У меня есть список ресторанов, на которые я записана, как на этот, на четыре года вперед.

– У вас есть подписанные контракты? Была ли произведена оплата?

– Только устные договоренности.

Она отмахивается от меня, как бы говоря, что я никому ничего не должна.

Мне больше нечего добавить к этой части разговора, потому что все лето мой разум крутился как на иголках, зная, что что-то уже давно не так.

– Ладно, мисс девушка с обложки журнала «Еда и вино». – Мэйвен хлопает в ладоши, ставя важные вопросы на паузу. – Мне нужно знать об этих сверхсекретных рецептах. И где же вы в итоге сфотографировались для обложки? Они позвонили, чтобы получить мое разрешение на съемки здесь, но потом перезвонили и сказали, что фотосессия в Чикаго.

Фотосессия в Чикаго. Я не могу удержаться от смеха. У них была прекрасная кухня в доме, где бегал малыш.

– Этим летом я помогала своему отцу в Чикаго. Он тренер по бейсболу, а его первому питчеру, подающему в стартовом составе, на пару месяцев понадобилась няня для его сынишки. Мы сделали снимки у него на кухне. На самом деле… – Я достаю из кармана телефон. – Вайолет прислала макет статьи. Им просто нужно добавить интервью, которое мы проведем сегодня днем.

Мы с Мэйвен сдвигаем стулья, я просматриваю свои электронные письма и нахожу то, которое переслала Вайолет. Как только я открываю его, на экране появляется снимок для обложки.

Задний план размыт, но различим. Кухня, с которой у меня связано столько воспоминаний. Я стою на переднем плане в поварском халате, скрестив руки на груди.

Но самое тревожное на этой фотографии – то, насколько несчастной я выгляжу. Неужели никто больше не заметил, когда делал этот снимок?

– Вау, – выдыхает Мэйвен. – Потрясающее фото, Миллер.

Я не отвечаю и прокручиваю страницу, чтобы найти фотографии своих десертов и рецепты, которые к ним прилагаются. Там есть еще фотографии, на которых я разбиваю и взбиваю яйцо. Я выгляжу такой же несчастной.

– О, – восхищается Мэйвен. – Этой осенью мы должны представить этот цилиндр из темного шоколада.

Этот десерт я придумала, когда была с Каем в Бостоне. И снова мне хочется плакать, рассыпаться, раствориться в ничто, потому что он повсюду.

Он был так расстроен моим отсутствием в его доме, но я нахожусь за две тысячи миль отсюда, а этот мужчина присутствует в каждом моменте моей жизни.

Так и должно быть.

Я встряхиваюсь, пытаясь подавить волнение.

– Вайолет сказала, что фотограф прислал снимки, которые не попали в журнал. Я уверена, что там есть и другие ракурсы десертов. Чизкейк с моцареллой получился великолепным.

В своих электронных письмах я нахожу сообщение от фотографа с темой письма, которая гласит: «Подумал, что вам стоит увидеть это».

Я нажимаю, загружая фотографии, но как только письмо загружается, я понимаю, что там нет фотографий десертов. Нет ни экшн-снимков, ни фотографий кухни.

К письму приложена только одна фотография. Я в поварском халате обнимаю Макса с такой широкой улыбкой, что глаз почти не видно. Он так же счастлив в моих объятиях, широко улыбается, и я смотрю на него так, словно он – это все, чего мне не хватало в жизни.

Должно быть, фото было сделано в тот момент, когда Макс, пошатываясь, появился на съемочной площадке, как раз перед тем, как Сильвия разозлилась на меня за то, что я посмела помять свой поварской халат.

Нельзя отрицать, что радостное выражение моего лица на этой фотографии несравнимо с тем, что попало на обложку.

– Это ваш сын? – спрашивает Мэйвен, глядя на экран через мое плечо.

– О, – я вздрагиваю, на мгновение забыв об ее присутствии. – Нет. Это Макс. Маленький мальчик, за которым я присматривала.

– Интересно.

– Что именно?

– Вы смотрите на него так же, как я смотрю на Луну – я имею в виду не ресторан, а свою дочь.

Держа в руках свою новую рамку, я благодарю водителя, который высаживает меня перед съемным домом на Голливудских холмах. В Лос-Анджелесе очень сложно с парковками, поэтому я беру машину напрокат и оставляю свой фургон припаркованным здесь, на подъездной дорожке.

Водитель трогается с места, и я, подняв глаза, вижу огромного мужчину, который сидит на ступеньках крыльца, опершись татуированными локтями о колени.

– Папа?

Его улыбка становится шире.

– Привет, Милли.

– Что ты здесь делаешь?

– Получил утром твое голосовое сообщение. Судя по голосу, ты нуждалась во мне.

Я быстро киваю, ускоряя шаг, чтобы встретить его у лестницы.

– Да.

Он заключает меня в крепкие и успокаивающие объятия. Я чувствую себя как дома после того, как так долго убеждала себя, что дома у меня не было.

– Я скучал по тебе, моя девочка, – говорит он мне в волосы.

– Я по тебе скучала.

После того, как я убедила его и себя в своей независимости, в том, что я могу прожить свою жизнь в одиночестве, мне, конечно, приятно признать, как сильно он мне нужен.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, быстро отстраняясь, чтобы посмотреть на него. – С Максом все в порядке? С Каем?

– С ними все в порядке. Я здесь не из-за них.

– Разве у тебя нет бейсбола?

– Выходной. Завтра у нас игра, так что мне нужно вернуться в аэропорт сразу после нашего разговора.

– Какого разговора?

Он жестом указывает на верхнюю ступеньку, и мы оба присаживаемся.

– Мы говорили об этом несколько раз на протяжении всей твоей жизни, Миллер, но я не думаю, что тебя это когда-нибудь по-настоящему волновало. Я надеюсь, что это произойдет сейчас.

Он переплетает руки, упираясь локтями в колени.

– Когда умерла твоя мама…

– Папа, не нужно об этом говорить.

– Да. – Он делает глубокий вдох и начинает сначала. – Когда умерла твоя мама, у меня была карьера моей мечты.

– Я знаю.

– Я думал, что это карьера моей мечты, – поправляется он. – Пока дело моей мечты не вошло в мою жизнь, и внезапно оказалось, что все, чего я хочу, – это быть нужным тебе. Бейсбол меня больше не интересовал. Я не задумывался дважды о том, что могло бы быть. Я видел перед собой лишь маленькую зеленоглазую девочку, которая смотрела на меня так, словно я был для нее целым миром.

Он качает головой.

– Никогда, до сегодняшнего дня, я не рассматривал наши отношения или то, как сложилась наша семья, как жертву. Для меня было честью стать твоим отцом.

На последнем слове его голос слегка дрогнул, и я кладу ладонь ему на плечо, положив на нее голову.

– Ты помнишь, как впервые назвала меня папой? – спрашивает он.

Я качаю головой. Он всегда был моим отцом. Я не могу вспомнить время, когда он им не был.

– Это был первый День матери после смерти твоей мамы, и женщина из вашего детского сада устраивала чаепитие по случаю Дня матери для всех мам. Я был новичком в роли родителя и не знал, как с этим справиться. Я был взбешен тем, что она устроила что-то подобное, когда твоей мамы всего несколько месяцев как не стало. Поэтому, когда в тот день все остальные мамы вошли в класс, я тоже вошел и сел рядом с тобой.

Я выдыхаю смешок.

– На тебе была огромная широкополая шляпка с фиолетовыми цветами. Я помню.

– Ну конечно. Это же было чаепитие. Шляпка была обязательным атрибутом, и все мамы ее надевали, так что я сделал то же самое.

Я еще сильнее прижимаюсь к его плечу.

– Они все смотрели на меня так, словно я не в своем уме, но я просто сидел, пил чай, ел маленькие бисквиты и наслаждался улыбкой на твоем лице. – Он качает головой, и на цемент падает его первая слеза. – Это стало моей новой мечтой – каждый день видеть твою улыбку. Была одна мама, она была одним из организаторов всего этого мероприятия, и она посмотрела прямо на тебя и спросила, кто я такой, таким тоном, что было очевидно, что она считает, что меня не должно там быть, но ты ничего не поняла. Ты просто откусила кусочек от одного из этих маленьких сэндвичей с огурцом, посмотрела ей прямо в глаза и сказала: «Это мой папа». Ты впервые назвала меня так, и после чаепития я целых полчаса прорыдал в школьном туалете.

Мои глаза горят.

– Ты никогда не рассказывал мне об этом.

Он наклоняет голову и быстро целует меня в волосы.

– Это был один из лучших дней в моей жизни. И один из самых страшных, потому что это звание так много значит. Так много ответственности. И все, чего я хотел, – это соответствовать ему.

У меня внутри все переворачивается. Я точно знаю, что он чувствует.

– Кай рассказал мне, как Макс назвал тебя мамой.

Я поднимаю голову с его плеча, чтобы посмотреть на него. Покрасневший нос и блестящие глаза.

– Трудно понять, соответствуешь ли ты этому званию. Здесь нет тестов, которые нужно пройти, или отметок, к которым можно стремиться. И для кого-то вроде тебя, для кого-то, кто гоняется за титулами, чтобы доказать себе… – Он делает паузу. – Или чтобы доказать мне, что ты чего-то достигла, я уверен, это еще страшнее. Ты – всеамериканский питчер, лауреат премии Джеймса Бирда, но ты никогда не заслужишь звание лучшего родителя, потому что такой награды не существует. Ты можешь только стараться изо всех сил и надеяться, что этого будет достаточно.

– Я не знаю, как… – я качаю головой. – Понятия не имею, как быть матерью. Предполагалось, что я пробуду там всего два месяца.

– Ты думаешь, я имел хоть какое-то представление о том, как быть отцом? – возражает он. – Я был так далек от своей зоны комфорта. Перестал играть в Высшей бейсбольной лиге и начал заплетать волосы в косички, каждое утро собирая тебя в школу. Думаешь, я знал, как это делается? Черт возьми, нет. Мне пришлось попросить нашу соседку научить меня. Я понятия не имел, как вести себя со злыми мамашами или злыми девчонками в школе, и не буду даже рассказывать, как я была напуган, когда у тебя начались первые месячные и ты попросила меня сводить тебя в магазин. Мой поиск в интернете был в лучшем случае сомнительным, потому что я пытался найти ответы на вопросы, которые, как я знал, у тебя возникнут.

Мы оба смеемся над этим рассказом о том неловком дне.

– Или когда тебе было грустно из-за того, что ты скучала по своей маме, Милли. Я так боялся, что скажу что-нибудь не то.

– Ты был само совершенство, папа. Всегда казался таким уверенным в себе. Как будто точно знал, что делать. Я понятия не имела, что ты боишься.

– Я просто разбирался со всем по ходу дела. День за днем. Когда я стал твоим отцом, у меня всегда была только одна цель – сделать так, чтобы ты обрела свое счастье.

Я надеюсь, что ты где-то там найдешь свою радость, потому что именно благодаря тебе мы обрели свою.

Слова Кая, написанные на обороте нашей семейной фотографии.

Папа прижимается к моему плечу.

– Я не говорю тебе, что ты должна или не должна делать со своей жизнью. Я просто не хочу, чтобы ты настолько боялась потерпеть неудачу в чем-то новом, что это помешает тебе обрести свое счастье, в то время как ты – причина, благодаря которой я нашел свое.

– Боже, папа. – Подняв воротник рубашки, я вытираю им лицо. – Я думала, ты перезвонишь мне сегодня и скажешь, как ты гордишься мной за то, что я совершила в своей жизни такие великие и впечатляющие поступки. Я не думала, что у нас получится такой разговор.

– Ты всегда производила на меня впечатление, ты это знаешь. На самом деле для этого не нужно больших усилий. Когда ты была ребенком, тебе под нос совали конструктор Lego, ты его собирала, и я находил это необыкновенным. – Он посмеивается про себя. – Но в жизни есть и другие пути, не менее замечательные и впечатляющие. Не обязательно, чтобы все знали твое имя, чтобы это означало, что ты в своей жизни делаешь что-то замечательное. Поверь мне, когда твое имя знает нужный человек, этого достаточно. – Он толкает меня плечом. – Или в твоем случае, когда твое имя знают нужные люди. Точнее, двое.

Кай и Макс.

– Между прочим, все это чушь собачья, – говорю я, указывая на свое мокрое от слез лицо. – Это худшая часть осознания того, что у тебя есть чувства.

Он улыбается, обнимая меня за плечи.

– Это любовь, милая.

– Я не думаю, что любовь должна быть такой. Это слишком ошеломляюще. Слишком всепоглощающе. Я не понимаю, как люди могут так жить.

– Это потому, что ты, моя девочка, влюбилась в двух человек одновременно. Мне тоже довелось это испытать. Это очень много.

Я судорожно втягиваю воздух, пытаясь собраться с мыслями.

– Миллер, когда ты думаешь о Максе, чего ты хочешь для него в будущем?

– Я просто хочу, чтобы он был счастлив.

– Ты когда-нибудь ожидала, что он отплатит тебе за любовь к нему?

– Конечно нет.

Он поднимает глаза к небу, солнце освещает его улыбающееся лицо.

– Вот именно.

Мы уже говорили об этом раньше, но до сегодняшнего дня я не осознавала этого. До сегодняшнего дня я его не понимала.

– Я думаю, ты понимаешь, – продолжает он. – Оставить карьеру, чтобы стать твоим отцом, – не такая уж большая жертва, правда?

Я качаю головой.

– Только не тогда, когда я подумываю о том, чтобы поступить так же.

Он поворачивается ко мне, карие глаза ласковы, он смотрит на меня так, словно я для него – весь мир. Я понимаю это чувство больше, чем когда-либо думала.

– Иди и найди свое счастье, Миллер.

Когда я возвращаюсь в «Луну» на интервью для «Еды и вина», на моем лице сияет раздражающе легкомысленная улыбка, а в голове царит полная ясность.

Я выхожу из кухни и сажусь напротив интервьюера, закинув ногу на ногу. Мы пожимаем друг другу руки и представляемся.

– Для меня большая честь взять у вас интервью, шеф, – говорит она. – Я с нетерпением ждала этого момента.

– Я тоже с нетерпением его ждала.

– Поскольку ресторан сегодня закрыт, у вас есть какие-нибудь грандиозные планы на вечер после того, как мы закончим?

– Да, – с улыбкой признаю я. – Я собираюсь навестить парня. На самом деле двух парней.