40 · Кай

Макс уже пристегнут на заднем сиденье, двигатель пикапа включен, и Исайя, наконец, подъезжает к моему дому.

– Жив, – отмечает братец, запрыгивая на пассажирское сиденье.

– Еле-еле.

Исайя усмехается.

– Что ж, похоже, ты принял душ, так что это хорошее начало.

Мой брат оборачивается, чтобы поздороваться с моим сыном, а я выезжаю с подъездной дорожки и направляюсь к дому Райана.

– Масштабная будет свадьба? – спрашивает он.

– Скромная. Кажется, Райан сказал, придут человек пятьдесят.

– Жаль, что Миллер не смогла приехать.

Если бы мой пикап отреагировал на ее имя так же, как мое тело, мы бы остановились и замерли посреди этой улицы.

– Я не хочу о ней говорить, – мой голос срывается.

Я не хочу о ней думать. Не хочу скучать по ней. Последние тринадцать дней я только это и делал.

Краем глаза я замечаю, что обычная уверенность Исайи пошатнулась.

Он чувствительная натура, и я знаю это лучше, чем кто-либо другой.

– Прости, – выдыхаю я. – Я не хотел на тебя наезжать. Я просто вымотан и чертовски по ней скучаю.

– Она тоже скучает по тебе, Кай.

Мое внимание переключается на него, прежде чем я снова сосредотачиваюсь на дороге.

– Ты предполагаешь или знаешь это как факт?

Мой брат колеблется.

– Факт.

– Ты с ней разговаривал?

Потому что, какого черта? Я даже не разговаривал с женщиной, в которую безнадежно влюблен.

Он разводит руками в знак признания.

– Да. Я разговаривал с ней каждый день с того момента, как она уехала, но я делал это не для того, чтобы общаться у тебя за спиной. Перед уходом она попросила меня держать ее в курсе дел Макса. Я так и делал.

Она хотела быть в курсе дел моего сына? Конечно хотела. Моя девочка любит моего мальчика.

– Не сердись на меня, – продолжает Исайя.

Я качаю головой, пытаясь смириться с тем, что мой лучший друг общался с женщиной, без которой я провел последние тринадцать дней, мучаясь от того, что ничего о ней не слышал и с ней не разговаривал.

– Я не сержусь. Я рад, что ты с ней общался. Она заслуживает того, чтобы знать, как дела у Макса.

– Она старается этого не делать, но пару раз сорвалась и спросила о тебе.

– И что ты на это ответил?

– Что у тебя все хорошо. Что ты просто великолепен. Не погряз в жалости к себе и у тебя сейчас нет по-настоящему сомнительного режима питания и сна.

Я бросаю на него невозмутимый взгляд.

– Я сказал ей, что ты тоже по ней скучаешь, – признается он. – Не стреляй в гонца.

– Нет, все в порядке. Она должна знать, что я по ней скучаю.

Она должна знать, что я ни на что не способен, кроме как скучать по ней.

Исайя колеблется, но по напряжению, повисшему в машине, я понимаю, что он хочет сказать еще что-то.

– Что? – подталкиваю я.

– Все беспокоятся о тебе, Кай. Команда, твои друзья.

– Со мной все будет в порядке. Не беспокойся обо мне. Ты не обязан это делать.

Он невесело усмехается.

– Значит, это тоже твоя обязанность? Ты позаботишься об этом, как всегда? Как насчет того, чтобы перестать строить из себя чертова мученика и попросить о помощи, а?

Его голос вздрагивает от разочарования, и я снова смотрю на него широко раскрытыми глазами, только на этот раз от удивления.

– Ого. Что с тобой, чувак?

– Я расстроен. Злюсь на тебя и на себя за то, что не замечал этого раньше. Ты всю свою юность перебивался случайными заработками, чтобы меня прокормить, и никогда не просил меня поискать работу, чтобы тебе помочь. Ты придумал, как помочь мне окончить старшую школу и поступить в колледж без гроша за душой, держась поближе к дому, чтобы я мог жить с тобой. А потом, когда жизнь подкинула тебе новый сюрприз, – он указывает на моего улыбающегося сына на заднем сиденье, – которого, да, мы любим и за которого так благодарны, ты все равно не можешь попросить меня о помощи.

– Я просто… – я качаю головой. – Я не хотел обременять тебя всем этим. Просто хотел, чтобы мой младший брат был счастлив.

– А как насчет тебя? Почему ты не можешь быть счастлив? Почему ты не попросил меня помочь с Максом в это межсезонье, чтобы ты мог провести время с Миллер?

– Потому что…

Ну, я не совсем понимаю, почему я этого не сделал.

– Боже, вы оба так чертовски раздражаете своей постоянной потребностью делать все для других.

– О чем ты говоришь?

То, что Миллер испытывает чувство вины из-за того, что ее удочерили, не является общеизвестным фактом, и я, черт возьми, уверен, что не делился этой информацией.

– Вы с Миллер, вы оба поступаете так из чувства вины, и это раздражает. Ты, потому что не хотел, чтобы я переживал из-за смерти мамы и ухода отца. И Миллер, потому что она пытается сделать все эти важные вещи, чтобы компенсировать то, что не смог сделать Монти.

– Она рассказала тебе об этом? Об их отношениях?

– Нет, один парень из персонала «Атланты» приставал к ней на Дне семьи пару недель назад. Это было странно, как будто он злился все эти годы, потому что Монти уволился, и он вроде как винил в этом ее. Клянусь, Кай, в глубине души она сомневалась, стоит ли уезжать. Я видел это, но, думаю, тот разговор укрепил ее в решении вернуться на работу.

Вот так и расцветает робкая надежда.

Пустая надежда, потому что это ничего не изменит в нашей ситуации. Миллер уехала, а я здесь.

– И еще, – продолжает он. – Я немного ворчу, потому что у меня не было секса почти два месяца. Я полностью понимаю, почему ты раньше был таким сварливым придурком. Чертовски паршиво становиться другим человеком.

Я смеюсь, напряжение спадает, пока мой взгляд не падает на заднее сиденье, где сидит Макс.

– Ты действительно поможешь мне с ним в межсезонье, чтобы я мог найти время навестить Миллер?

Он усмехается с улыбкой.

– Конечно, Кай. Я сделаю для тебя все что угодно. Ты же мой брат.

– Давай просто… – я качаю головой, и во мне просыпается больше надежды, чем за последние две недели. – Давай просто переживем этот сезон, а с остальным разберемся после.

– Договорились.

Я украдкой бросаю взгляд в его сторону.

– Люблю тебя, Исайя.

– Да, да, – смеется он. – Я тоже тебя люблю.

У дома Райана и Инди не так много места для парковки. Несмотря на то, что список гостей невелик, он все равно намного больше, чем может вместить подъездная дорожка, поэтому я оставляю пикап за пару кварталов, и мы втроем идем к их дому пешком.

Вокруг суетятся официанты и координаторы. Хотя церемония обещает быть скромной, очевидно, что денег на нее не пожалели.

Мы направляемся на задний двор, где центральным элементом церемонии служит цветочная арка. По обе стороны расставлены белые стулья, оставляя центральный проход, который весь усыпан розовыми и сиреневыми цветочными лепестками.

Задний двор оформлен в индийском стиле в ярких, женственных тонах.

Кажется, здесь нет специально отведенных мест, поэтому мы выбираем места в третьем ряду и ждем начала церемонии. Макс в маленькой рубашке и галстуке-бабочке сидит у меня на коленях, улыбается и машет рукой нескольким людям, которые подходят с ним поздороваться.

Я узнаю большинство присутствующих здесь людей. С некоторыми товарищами Райана по команде я встречался у него дома. Один из товарищей Зандерса по команде и его жена, которые тоже были там. И Райан, и родители Инди, с которыми я познакомился.

И, наконец, мужчина, стоящий справа от цветочной арки, но не в центре, где, как ожидается, должен находиться священник. Начинает играть музыка, и первым, направляясь к центру арки, выходит Райан, весь в черном на фоне лавандовых и пастельно-розовых тонов. Черные туфли, черный костюм. Черный галстук.

Ему очень идет.

Толпа радостно приветствует Райана, когда он занимает свое место, и он в ответ слегка вскидывает руку, задавая непринужденный тон этому дню.

Зандерс и Итан, один из товарищей Райана по команде, занимают свои места, становясь позади него.

Сидящий у меня на коленях сын машет им, и они взволнованно машут в ответ.

Затем музыка меняется, и все наше внимание переключается на заднюю дверь дома. Она открывается, и Рио, одетый в костюм цвета лаванды, белую рубашку и галстук цвета лаванды, выходит с важным видом, как будто этот день предназначен для него, и только для него.

Толпа расступается, он медленно продвигается по проходу. Мое внимание возвращается к Райану, который просто стоит и качает головой с едва сдерживаемой улыбкой на губах.

Рио продолжает заводить толпу: выходит вперед и обнимает Райана. Зная, как сильно ему нравится этого чувак, я почти уверен, что он сходит с ума от осознания того, что присутствует на свадьбе Райана Шэя.

Следующая – Стиви. Придерживая рукой животик и улыбаясь присущей ей одной милой улыбкой, она идет к алтарю. Жених бросает взгляд через плечо на Зандерса, который наблюдает за сестрой Райана так, словно она для него – весь мир.

Выйдя вперед, она долго обнимает своего брата-близнеца, прежде чем занять свое место прямо под цветочной аркой, но немного в стороне от того места, где будут стоять Райан и Инди.

Музыка меняется, и мы все встаем, когда появляется Инди в белом платье, а рядом с ней – ее отец.

– Ух ты, – шепчу я Максу. – Правда, Инди похожа на принцессу?

Макс взволнованно хлопает в ладоши, приветствуя ее появление.

Она прекрасна. Потрясающе счастливая улыбка на ее лице контрастирует с тем, что ее будущий муж стоит и плачет, как паршивец. Конечно, он будет смеяться над собой из-за своей эмоциональности, и даже Инди устроит ему разнос у алтаря, потому что Райан – наименее эмоциональный человек из всех, кого я знаю.

А сейчас он просто рыдает от того, насколько он счастлив.

Всю дорогу она смотрит только на него, и когда ее отец встречает Райана у входа, они ничего не говорят. Вместо этого Райан что-то показывает жестами, отец Инди отвечает тем же, они втроем смеются, а потом ее отец обнимает своего будущего зятя, оставляет с ним свою дочь и садится.

Мужчина, который стоял в стороне, выступает вперед, готовый переводить на язык жестов все, что Стиви скажет во время исполнения обряда. Райан и Инди все время разговаривают и голосом, и жестами.

Я безумно рад за них. Не могу представить себе никого лучше них, но какая-то эгоистичная часть меня испытывает боль, наблюдая, как они произносят свои клятвы и возвращаются уже как муж и жена.

Как бы это ни было прекрасно, это – своего рода пытка. У тебя разбито сердце? Посмотри, как твои счастливые друзья посвящают друг другу свои жизни.

Когда все заканчивается, Исайя похлопывает меня по спине.

– Может, пойдем выпьем?

– Да, пожалуй.

Макс во время приема держался стойко, как солдат, ненадолго прикорнул на мне только во время произнесения тостов. Речь Зандерса в роли шафера вызвала всеобщий смех, а речь Стиви как подружки невесты была милой и сентиментальной. Молодожены станцевали свой первый танец, а потом к ним присоединились остальные гости.

Солнце село, гирлянды над танцполом дают достаточно света, чтобы все было видно, но этот свет сдержан и создает романтическое настроение. Напитки льются рекой, еда очень вкусная.

Мой брат взял на себя смелость потанцевать с каждой незамужней женщиной, прекрасно понимая по брошенному букету, что единственные незамужние женщины здесь – пожилые вдовы. Как бы то ни было, Исайя устраивает им вечер, кружа их по танцполу.

– Привет, Макс! – Райан взъерошивает волосы Макса и хлопает меня по спине. – Привет, чувак.

– А вот и он. – Я чокаюсь с ним своим бокалом шампанского. – Поздравляю, Рай. Это потрясающе, и Инди выглядит…

– Дух захватывает. – Его задумчивый взгляд прикован к танцполу, он наблюдает, как его молодая жена танцует с его сестрой.

– Вы двое заслуживаете друг друга.

Я чувствую, что Райан наблюдает за мной. Уверен, ему не терпится сказать что-нибудь насчет Миллер, но я отвлекаюсь, прежде чем у него появляется шанс.

– Зи, – кричу я, подзывая Зандерса.

В то время как Райан задает мне личные вопросы, интересуется, как у меня дела, и думает о том, как он может помочь, Зандерс привносит в нашу дружбу юмор. И прямо сейчас мне гораздо больше нужен он с его подколами, чем Райан, который будет расспрашивать, насколько я убит горем.

Зандерс стучит своим кулаком по моему.

– Обещаю, что не буду напоминать о том, как ужасно ты подавал в последних трех стартах. И уж точно не стану напоминать, что на прошлой неделе тебя заменили в третьем иннинге.

Я поворачиваюсь к Райану.

– Почему он здесь?

– Думаю, он член семьи.

– У вас, ребята, на этой неделе было назначено определение пола, верно? – спрашиваю я Зи.

Лицо Зандерса озаряется, на губах появляется дерзкая улыбка. Одновременно с ним гордо улыбается Райан.

– Девочка, – объявляет Зандерс. – И я в восторге. Слышал, Макс? Наконец-то у тебя появится новая подружка.

Макс хихикает у меня на руках.

– Собираешься стать отцом девочки, да? Поздравляю, чувак, это круто. – Я обнимаю его одной рукой.

– Ты знал, что делают маленькие хоккейные коньки с крошечными сердечками на них? Я собираюсь подарить ей такие.

Райан бросает на него понимающий взгляд.

– Хорошо. – Зандерс поднимает руки. – Может, я уже их купил. А может, я уже заполнил ее шкаф дизайнерскими комбинезончиками. Подай на меня в суд.

Мы с Райаном смеемся.

– А имя ты придумал? Я знаю, ты убедил себя, что у тебя будет мальчик.

– Имя было выбрано с тех пор, как мы узнали, что собираемся стать родителями. Мальчик или девочка, это имя было всегда. – Зандерс обнимает Райана за плечи. – Просто сначала нужно было посоветоваться с этим парнем. Что мы и сделали вчера вечером на его репетиционном ужине[79], когда мистер Бесстрастный заливался слезами.

– Да, да. Отвали.

– Мы назовем ее Тейлор, – объявляет Зандерс. – В честь Райана Тейлора Шэя.

Сине-зеленые глаза Райана блестят, но он сдерживается. Этот день стал для него знаменательным, особенно если учесть, что меньше года назад парень жил полным затворником, никого не подпуская слишком близко.

– Макс и Кай! – восклицает Инди, присоединяясь к нашему разговору. – Я так рада, что вы двое здесь!

– Прекрасно выглядишь, Инди. Сегодняшний вечер был потрясающим.

Инди смотрит на меня, и я вижу, что вопросы так и вертятся у нее на языке.

Как ты?

Как твое сердце?

Ты собираешься свернуться калачиком на танцполе в позе зародыша и рыдать у всех на глазах, потому что девушка, в которую ты влюблен, делает в своей жизни больше и лучше, чем ты мог ей предложить?

Ладно, последний вопрос был немного специфичным.

Стиви проскальзывает под руку Зандерса.

– У меня болят ноги, так что, если хочешь еще раз потанцевать с мамой своего малыша, тебе лучше сделать это сейчас.

Не говоря ни слова, они вдвоем направляются к танцполу.

– А как насчет тебя, жена? – спрашивает Райан. – Могу я пригласить тебя на танец?

Она улыбается, услышав свой новый титул.

– Пожалуйста.

Инди оглядывается на меня с опаской, как будто не хочет оставлять нас с сыном на краю танцпола, грустных и одино-ких.

– Я пойду… – Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти что-нибудь, что могло бы меня занять. Мое внимание привлекает переносной туалет. – Мне нужно в туалет.

Я не мог выбрать барную стойку? Или столик с десертами? Мне ведь не нужно в туалет.

– Тогда давай пригласим Макса потанцевать. – Она берет моего сына и кивает в сторону задней двери. – И не иди в переносной. Воспользуйся тем, что есть в доме.

– Ты уверена?

– Конечно, Кай. Ты член семьи. Наш дом – твой дом. – Она сжимает мое предплечье, прежде чем уйти танцевать с Райаном и Максом.

Пока все мои друзья заняты на танцполе, я засовываю руки в карманы и, низко опустив голову, захожу в дом, делая вид, что иду в туалет. Как только я закрываю заднюю дверь, музыка смолкает и снова воцаряется тишина.

Все кажется таким, как было до начала лета: я один, мои друзья счастливы и влюблены друг в друга. Только сейчас я понимаю, каково это – иметь то, что есть у них.

Я в равной степени испытываю зависть и благодарность.

Зависть, потому что у меня этого больше нет, потому что рядом со мной нет той, с которой я мог бы праздновать хорошие моменты. И благодарность, потому что у меня был шанс полюбить Миллер, быть любимым ею, хотя я никогда не позволял ей этого сказать.

Это то, что помогает мне пережить тяжелые дни, – безусловная благодарность за то, что она у меня была. Мы были вместе недолго, но это было всем.

Я задерживаюсь в гостиной, теряя время и пытаясь понять, как долго мне следует находиться внутри. Расхаживаю по комнате, пытаясь чем-то занять свои мысли, и тут замечаю на столике у дивана журнал.

И прямо на обложке изображена девушка, которая преследует меня каждое мгновение.

Это журнал «Еда и вино» с ее интервью, но это-то и странно. В печать номер поступит только на следующей неделе.

Мне не терпится прикоснуться к нему, не терпится узнать, что, черт возьми, этот экземпляр делает в доме моих друзей. В конце концов, я нахожу в себе силы вытащить трясущуюся руку из кармана, сесть на диван и развернуть журнал так, чтобы было лучше видно.

Миллер выглядит сногсшибательно. Чертовски несчастна, но тем не менее прекрасна. Она стоит в своем накрахмаленном халате шеф-повара, скрестив руки на груди, волосы зачесаны назад, без кольца в носовой перегородке. На заднем плане – моя кухня. Она размыта, но у меня сводит желудок от воспоминаний.

Они с моим сыном просто обожают готовить вместе.

Команда подходит, чтобы попробовать ее творения.

Мы прижимаемся друг к другу, потому что наконец-то можем друг к другу прикоснуться.

Опершись локтями о колени, я смотрю на журнал в своей руке.

Боже, она впечатляет. Я так чертовски горжусь этой девушкой. Как бы мне ни было больно с тех пор, как она ушла, я по-прежнему ею горжусь.

После того, как я изучил каждый дюйм фотографии, мое внимание, наконец, переключается на заголовки.

Кухня, основанная на принципах безотходности[80], завоевывает популярность.

Шесть советов о том, как приготовить идеальное яйцо-пашот.

Надо бы отослать эти советы братцу.

И, наконец…

Обладательница премии Джеймса Бирда, признанная лучшим кондитером года, рассказывает о семье, еде и переменах в жизни.

Не теряя времени, я листаю страницы в поисках нужной статьи. Натыкаюсь на нее в середине журнала.

Все лучшее в жизни – сладкое

Автор: Габби Санчес

Я впервые встретилась с шеф-поваром Миллер Монтгомери в камерном освещении обеденного зала перспективного ресторана «Лу́на» (Лос-Анджелес, шеф-повар Мэйвен Краун). Мы заполнили ожидаемо неловкие первые минуты светской беседой, а затем перешли к более острым вопросам, но, прежде чем ответить на них, Монтгомери прервалась и убежала на кухню достать из духовки противень.

Вернувшись, Монтгомери поставила между нами на стол только что испеченное печенье с шоколадной крошкой, а затем небрежно спросила: «Может, начнем?»

И вот я сижу напротив нового выдающегося кондитера года, лауреата премии Джеймса Бирда, а передо мной на маленькой десертной тарелочке – вкуснейшая выпечка начального уровня.

В тот день я мало что поняла из услышанного. Наше интервью проходило в ресторане другого шеф-повара. Монтгомери держалась непринужденно и использовала слова, понятные любому домашнему пекарю, что явно отличало ее от тех лауреатов премии Джеймса Бирда, у кого я брала интервью до нее. В молодом шеф-поваре было что-то располагающее, чего так не хватает многим профессионалам со стажем, но все сравнения, все противоречия исчезли, когда это печенье с шоколадной крошкой попало мне на язык.

На свете существует огромное количество вкусных печений, но трудно приготовить самое вкусное. Монтгомери не только испекла просто великолепное печенье с шоколадной крошкой, но и скорректировала мою шкалу, по которой будут оцениваться все будущие десерты.

Признаюсь, хотя эта статья и написана в позитивном ключе, когда тем сентябрьским днем я зашла в «Луну», я скептически относилась к репутации, которую заслужила Монтгомери. Я была уверена, что ее имя, выпечка и магия меню принадлежат еще одному популярному, но, в конечном счете, не вызывающему восторга шеф-повару. Но с гордостью признаюсь, что, когда я уходила, я стала новой поклонницей, готовой путешествовать везде, где работает этот звездный шеф-повар.

Воспользовавшись моментом, я быстро оглядываю гостиную, чтобы посмотреть, в курсе ли кто-нибудь, что, черт возьми, происходит. Но рядом со мной никого нет. Снова уткнувшись в страницы, я продолжаю читать о трудовой биографии Миллер, о стажировках, которые она проходила за границей и в Штатах, о громких именах, на которые она работала, но уже на третьей странице мое сердце начинает биться гораздо быстрее, чем это, наверное, безопасно.

Но самым шокирующим открытием за все время, что мы провели вместе, стало то, что Монтгомери с сияющей улыбкой призналась, что, завоевав высшую награду в индустрии, намерена это все оставить.

Я перечитал это предложение трижды, чтобы убедиться, что понял его правильно. Что, черт возьми, происходит? От прилива адреналина у меня так быстро подкашиваются колени, что мне приходится оторвать от них локти, чтобы продолжить чтение.

Я была рада, что включила диктофон, потому что моя рука журналиста замерла на середине слова.

«Это больше не моя страсть, – призналась Монтгомери. – Я взяла летний отпуск в ресторанной индустрии и полюбила другой образ жизни. Выпечка – это всегда только страсть. Если вы этого не чувствуете, ваша еда отражает эти чувства. Она из тех произведений искусства, которые имитируют жизненные ситуации».

«Значит, вы нашли себе новое увлечение?» – спросила я.

«Я предпочитаю называть это новой мечтой. – На ее лице появилась многозначительная улыбка. – Того, у кого есть уравновешенность, умение быть другом и много-много любви».

Я на мгновение закрываю журнал. Не может быть, чтобы это было правдой. Это, должно быть, какая-то дурацкая шутка, которую ребята разыгрывают надо мной. Может быть, они напечатали это и оставили здесь, чтобы я мог найти, за исключением… фотографий. Чертовых фотографий. От первой страницы до последней видно, как преображается Миллер, начиная со снимков, сделанных в то утро у меня дома, и заканчивая фотографиями, которые, как я предполагаю, сделаны в «Лу́не».

Я снова открываю статью, чтобы увидеть, как с каждой следующей фотографией волосы Миллер постепенно падают на плечи. В конце концов она снимает свой халат шеф-повара примерно в тот момент, когда объявляет, что уходит из индустрии. К тому времени, когда я переворачиваю последнюю страницу, ее татуировки и очаровательная яркая улыбка видны во всей красе.

«Можем ли мы ожидать, что вы будете консультировать в кухнях Чикаго?»

«Нет, – с искренним смехом ответила Монтгомери. – Есть только одна кухня, на которой я планирую проводить время, и именно она изображена на обложке этого журнала».

Шеф-повар Монтгомери никогда не владела собственным рестораном или кондитерской, поэтому, когда ее спросили, планирует ли она что-то изменить в этом отношении, она просто ответила: «Да».

«Я чувствую, что пришло время дать своей работе собственное имя, – пояснила Монтгомери. – Я еще не знаю, как это будет выглядеть, но самое важное, что я поняла за годы работы консультантом, – это то, что это не та еда, которая заставляет меня просыпаться с нетерпением. Это было обучение, обмен опытом в ремесле, которое я так люблю. Я с нетерпением жду возможности продолжить заниматься этим в том качестве, которое больше подходит для моей новой жизни».

«И что же в этой новой жизни вас так взволновало?»

«Я с нетерпением жду возможности жить в одном месте. У меня будет место, которое я смогу назвать домом. Рядом будет мой отец, и я буду частью сообщества, которое поддерживает меня, а я, в свою очередь, поддерживаю его. Мужчина, которого я люблю, постоянно подбадривает меня, и я в равной степени рада поддерживать его во всех начинаниях. Но больше всего я жду возможности печь торты на все будущие дни рождения маленького мальчика, который этим летом похитил мое сердце».

«Каково это – осознавать, что настал момент остепениться?» – спросила я.

«Мне не нравится термин „остепениться“. Я ни с чем не смирялась. Просто перестала убегать, когда два лучших парня, которых я знаю, поймали меня».

Мы продолжили день, обмениваясь историями, и она призналась, что нервничает из-за новой роли, которую берет на себя, но чувствует, что у нее есть поддержка самых важных в ее жизни людей. Рассказала, что у нее есть три альтернативных десерта, которые должны быть представлены в этой статье, но после своего громкого заявления она хочет вернуться к основам. Она хочет продемонстрировать рецепты, которые мог бы приготовить обычный пекарь.

«Самое ценное для меня в кондитерском деле – кормить людей, которых я люблю, – говорит Монтгомери. – Надеюсь, что эти рецепты помогут другим порадовать близких».

Мы пили чай-латте, беседуя о жизни, семье и еде, и это было мое первое интервью, которое так чудесно закончилось.

Для меня наше совместное времяпрепровождение останется напоминанием, в котором время от времени нуждаются многие из нас, работающие в этой отрасли: за пределами кухни тоже есть жизнь… и она прекрасна.

Я резко выдыхаю, пытаясь проглотить комок в горле, и обращаю внимание на рецепты, над которыми она так усердно работала этим летом. Только теперь они упрощены и наполнены смыслом.

Банановый хлеб (Нана) – тот самый, который вернул меня в привычное русло.

Печенье M&M, названное в честь моих любимых людей.

И, наконец, то, от которого у меня печет глаза.

Тирамису Мэй – посвящается женщине, с которой я никогда не встречалась, но которая вырастила двух замечательных мужчин. Надеюсь, я пойду по вашим стопам и стану замечательной мамой.

Закрыв журнал, я прикрываю глаза, потому что слезы вот-вот потекут ручьем. Откинув голову на спинку дивана, я пытаюсь успокоить прерывистое дыхание.

Не хочу забегать вперед, но, судя по тому, как я это воспринял, Миллер вернется.

Она вернется домой.

Осознав это, я выдыхаю недоверчивый смешок, на моих губах появляется глупая легкомысленная улыбка, потому что впервые за тринадцать дней мой мир кажется правильным.

– Вижу, ты не слишком беспокоишься о своих морщинах. Вон как улыбаешься.

Я так люблю этот хрипловатый тон. Я так давно его не слышал.

Мои губы изгибаются еще шире, я закрываю глаза, наслаждаясь осознанием того, что она вернулась.

Она, черт возьми, вернулась.

– Миллер, тебе, наверное, придется поделиться со мной каким-нибудь средством по уходу за кожей, потому что у меня такое чувство, что эта улыбка теперь никуда не денется.

Она смеется глубоким смехом, и в этот момент я наконец открываю глаза, чтобы убедиться.

Вот и она.

Миллер стоит, прислонившись к перегородке, отделяющей гостиную от столовой, в платье цвета лесной листвы, которое делает ее глаза бесконечно яркими. Волосы распущены, татуировки – на всеобщее обозрение, а платье без бретелек облегает каждый дюйм ее тела. Она выглядит чертовски хорошо.

И чертовски похоже на то, что она – моя.

Я поправляю очки, чтобы убедиться, что я все правильно вижу, что у меня нет галлюцинаций после того, как я прожил в своем личном аду последние две недели.

Но с ней все в порядке, потому что без выпивки в каждой руке это была бы не Миллер Монтгомери.

На этот раз в руках у нее шампанское, но все же.

– Опять в двух руках, Монтгомери? Немного поздновато для твоих пристрастий к выпивке, тебе не кажется?

Ее понимающая улыбка становится шире.

– Я праздную.

– О, да? А что ты празднуешь?

Она поднимает оба бокала.

– Я уволилась с работы.

Точно так же, как в тот день, когда я впервые ее увидел.

Я осторожно поднимаюсь с дивана, не вполне веря, что она действительно стоит передо мной и что она может вернуться навсегда.

Далеко я не отхожу, мне нужно присесть на подлокотник дивана, потому что, если я подойду к ней еще ближе, я не смогу удержаться и поцелую ее, мне нужно подтверждение того, что она пришла, чтобы остаться.

– Что ты здесь делаешь, Миллс? – В моем тоне столько надежды, но мне нужно услышать это от нее.

Она ставит бокалы с шампанским на ближайший столик, нервно перебирая пальцами. Миллер – не нервная женщина, но сентиментальные моменты выходят за рамки ее зоны комфорта.

Она встает передо мной, и я беру ее руки в свои, чтобы унять нервную дрожь. Но сейчас мои руки дрожат, потому что я наконец прикасаюсь к женщине, обнять которую, как я убедил себя, мне больше никогда не суждено.

Миллер вздыхает с улыбкой на губах.

– Ты сказал, что это мой выбор, если я хочу оправдывать ожидания, и я это делаю. Но сейчас меня волнуют только те ожидания, которые я сама себе предъявляю. И единственное, чего я от себя ожидаю, – это быть счастливой и добиваться того, чего я хочу.

– Чего же ты хочешь, детка?

Ласковое слово слетает с моего языка так легко, как будто и не миновало почти двух недель с тех пор, как я в последний раз так ее называл. Но, на мой взгляд, не имеет значения, сколько времени прошло с тех пор, как я видел ее в последний раз или разговаривал с ней. Мы могли бы прожить врозь годы, но я все равно признал бы ее своей в тот момент, когда она решила, что хочет быть моей. Она всегда смотрит мне в глаза, такая смелая и дерзкая, но в то же время такая ранимая.

– Я хочу открыть собственную кондитерскую и проводить там занятия пару раз в неделю. Хочу смотреть как можно больше твоих игр. Хочу просыпаться с тобой каждое утро. Жить рядом со своим отцом. Я хочу читать Максу сказки каждый вечер перед сном. Хочу изо всех сил постараться быть такой, какой он хочет меня видеть. Я хочу быть той, кто будет печь ему кексы на его первый день рождения в школе и на все его последующие дни рождения. Я хочу, чтобы у нас с тобой были еще дети, потому что ты такой замечательный отец. Но больше всего я хочу быть счастливой, и вы двое делаете меня счастливой, Кай. И я надеюсь, что ты тоже будешь счастлив.

Слова срываются с ее губ, как будто она всю дорогу сюда репетировала и ей нужно было их произнести.

Слова, которые я жаждал услышать. В глубине души я всегда надеялся, что она это понимает, но мечтал о том дне, когда она сможет произнести эти слова вслух.

Она сжимает мои руки.

– А чего хочешь ты?

Неужели ей действительно нужно спрашивать? Я хочу того же, чего хотел две недели назад. Того же самого, чего хотел все лето.

– Тебя. Только тебя. Я хочу всего этого, только с тобой, Миллер.

Ее сияющая улыбка возвращается.

– Просто должна предупредить тебя, прежде чем ты примешь окончательное решение, что в настоящее время я бездомная, безработная, а в моем фургоне давно пора менять масло.

Посмеиваясь, я притягиваю ее к себе.

– Я с этим справлюсь.

Она наклоняется ко мне, но прежде, чем я успеваю ее поцеловать, замирает, обхватив ладонями мое лицо.

– И я люблю тебя.

Я смотрю ей в глаза.

– Я так сильно люблю тебя, Кай. Я ушла не из-за тебя. Мне нужно, чтобы ты это знал. Тебя более чем достаточно, больше, чем я могла мечтать. Я любила тебя до того как уехала, и я люблю Макса, и я никогда не испытывала столько чувств одновременно, я почти уверена, что мое сердце скоро не выдержит. Мне всего двадцать шесть, Малакай. Еще слишком рано.

Обхватив рукой ее подбородок, я тяну ее вниз.

– Не волнуйся, Миллс. Я уйду намного раньше тебя, из-за моего преклонного возраста и всего остального.

– Так будет лучше всего, – шепчет она, прижимаясь своим лбом к моему. – Потому что, если я уйду первой и ты встретишь другую, я обещаю тебе, что вернусь и задам ей жару.

– Так здорово, что твоя ревность зашкаливает, детка. А теперь, пожалуйста, заткнись и поцелуй меня.

Обхватив ладонью ее щеку, я запускаю пальцы в ее волосы и притягиваю ее губы к своим.

Как будто каждая недостающая часть моей жизни полностью восстановилась в этот момент. Все, чего я хотел в своей жизни, в жизни моего сына, связано с этой женщиной, которую я люблю. Я считал, что потерял ее.

Она издает сладчайший стон облегчения, я приоткрываю рот, впуская ее глубже, и наши языки сплетаются медленно и размеренно, как будто мы оба мечтали об этом моменте последние две недели.

Тело Миллер растворяется во мне, и я обхватываю другой рукой ее ягодицы, прижимая нас друг к другу.

Она кладет руки мне на плечи, и мы целуемся, прикасаемся друг к другу, напоминая друг другу, что мы здесь, рядом, и у нашего времени, проведенного вместе, нет срока годности.

У нас впереди вечность.

Я слегка отстраняюсь, мне нужно что-то ей сказать.

– Я люблю тебя.

Она улыбается мне в губы.

– Я люблю тебя.

– Ммм, – мурлычу я. – Наверное, тебе стоит сказать это еще раз.

– Я люблю тебя, Малакай, и я люблю твоего сына.

Черт, это последняя капля.

Запрокинув голову, я смотрю в потолок и делаю глубокий вдох.

Она проводит ладонью по моему затылку, привлекая мое внимание.

– Когда я уезжала, я еще не до конца смирилась с тем, что то, к чему я так стремилась, больше не является моей мечтой, но как только я добралась туда, я поняла. Теперь у меня есть новая мечта. Моя мечта – вы с Максом.

Я чувствую, как моя грудь расширяется, словно в ней должно хватить места для всей любви в моей жизни. Никогда этот одинокий пятнадцатилетний мальчишка не думал, что его будет окружать столько поддержки. И столько любви.

Любви, которую я не замечал раньше – ее, ее отца, моего брата, моей команды и моих друзей. У меня есть огромная система поддержки, заботящаяся обо мне и моем сыне. У меня есть семья, которую я всегда надеялся обрести.

– Миллер. – Обхватив ее руками за талию, я прижимаю ее к себе. – Мы скучали по тебе еще до того, как познакомились.

Она наклоняется, чтобы меня поцеловать, я сижу на краю дивана, а она стоит у меня между ног.

Долгое время я чувствовал себя немного разбитым из-за того, что старался быть достаточным для всех остальных. Но как только эта женщина вошла в мою жизнь, она заставила меня понять, что меня достаточно не только для Макса, но и для меня самого. И теперь я знаю, без малейших сомнений, что и для Миллер меня тоже достаточно.

– Там настоящая гулянка, – говорит она, указывая на заднюю дверь. – Почему ты не танцуешь?

Я прослеживаю взглядом каждый дюйм ее лица, наслаждаясь сознанием того, что у меня будет привилегия видеть его каждый день до конца моей жизни.

– Потому что я хочу танцевать только с тобой.

Она откидывается назад, словно ожидая, что мы присоединимся к нашим друзьям, но я сажаю ее к себе на колени, давая понять, что мне нужно еще несколько мгновений побыть с ней наедине.

Я беру с дивана журнал.

– Ты приготовила десерт имени моей мамы.

– Как думаешь, он бы ей понравился?

– Понравился бы. – Мое внимание возвращается к ней. – И ты тоже.

– Милая девушка на обложке, как думаешь?

– Милая? – усмехаюсь я. – Не смей называть ее милой. – Я листаю страницы, нахожу ее статью. – Это так много значит для меня, Миллс.

Она улыбается так сексуально, так соблазнительно, что я могу думать только о том, как бы поскорее увести ее отсюда, снять с нее это греховное обтягивающее платье и позволить своему телу сказать ей, как сильно я, черт возьми, по ней соскучился.

– И ты сегодня выглядишь сногсшибательно.

– Извини, что опоздала, – говорит она. – Я надеялась встретиться с тобой дома перед церемонией, но поездка заняла гораздо больше времени, чем я ожидала. Я попала в пробку в Небраске. Как можно попасть в пробку в Небраске? – Она перебирает мои волосы на затылке. – В понедельник у меня было интервью, но потом мне пришлось задержаться в Лос-Анджелесе, чтобы фотограф сделал новые снимки, и Вайолет смогла передать мне копию до моего отъезда. Я хотела сделать тебе сюрприз.

– Это лучший сюрприз, о котором я мог мечтать, но насколько сильно Вайолет меня ненавидит?

Она отрицательно качает головой.

– Она не в восторге от потери своего самого высокооплачиваемого клиента, но рада за меня. Очевидно, она подозревала это все лето.

– А твои контракты?

– Единственный подписанный был с Мэйвен, но она тут же расторгла его, когда я сказала ей, что хочу уйти.

Я не могу сдержать улыбку.

– Ты действительно этого хочешь?

Я знаю, что это так, но, черт возьми, мне нравится слышать это от нее.

– Да, я этого хочу. Жить вместе. Втроем. Ты не дашь мне упасть духом, Кай, а я буду держать тебя в тонусе.

Я киваю, прежде чем скрепить это поцелуем.

– Договорились.

Раздается стук в заднюю дверь дома, и мы оба поворачиваемся, чтобы увидеть Исайю, Зандерса, Стиви, Райана, Инди и Рио, которые, прижавшись лицами к стеклу, наблюдают за нами.

– Господи, вашу ж мать, – выдыхаю я, когда Миллер машет им рукой. – Они все знали?

– Только Инди. Не могла же я заявиться на свадьбу, не спросив разрешения.

– Мама! – окликает Макс с другой стороны стекла, и когда мы оборачиваемся, Райан поднимает его на руки, чтобы ему было лучше видно.

Его голубые глазенки широко раскрыты от волнения, он смотрит прямо на женщину, которую мы с ним так сильно любим. Он стучит по стеклу, как будто это поможет ему до нее добраться.

– Макс здесь? – задыхаясь, спрашивает Миллер.

Он хлопает в ладоши от волнения.

– Мама! Мама!

Миллер прижимается своим лбом к моему, облегченно закрыв глаза, и тихо говорит:

– Сегодня хороший день.

Этим летом я столько раз повторял это, опасаясь, что все это когда-нибудь закончится, но теперь…

– Все дни будут хорошими, Миллер.

Я обнимаю ее, эту девушку, в которую безнадежно влюблен, и влюбляюсь еще больше, когда она нежно целует меня в уголок рта и шепчет:

– Пойдем заберем нашего мальчика.

Держа Миллер за руку, я веду ее к задней двери и открываю перед ней, чтобы пропустить первой.

Небольшая толпа при виде ее волнуется, но она, не колеблясь, направляется прямо к моему сыну, и, как и в первый день их знакомства, Макс стремится оказаться в ее объятиях, буквально соскакивая с Райана в ее направлении.

– Привет, малыш, – шепчет ему Миллер, немного взволнованная, когда ее лоб прижимается к его лобику. – Как же я по тебе скучала.

Она слегка подпрыгивает вместе с ним. Наши друзья уступают им место, возвращаясь на танцпол, пожимая ей руку или приветственно взмахивая в ее сторону.

Она улыбается им всем, явно с нетерпением ожидая продолжения, но сейчас ее внимание приковано исключительно к моему сыну.

– Мама, – шепчет Макс, проводя маленькими пальчиками по татуированной руке.

– Я здесь, Букаш, и обещаю, что никуда не уйду.

Стоя на заднем крыльце, я прислоняюсь к колонне и наблюдаю за ними, стараясь не расплакаться. Этот момент для меня – все. Я вижу, как все становится на свои места, наша семья становится единой. Как мне не расчувствоваться при виде того, как два человека, которых я люблю больше всего на свете, находят такую же любовь друг в друге?

У Макса не хватает слов, чтобы выразить, как сильно он скучал по ней, как сильно он ее любит, но это видно по тому, как он смотрит на нее, как он прижимается к ее плечу, чтобы обнять.

Она для него – все. Так же, как и для меня. Миллер кружится вместе с ним, осыпая его волосы нежными поцелуями.

– Кай! Миллер! – кричит мой брат с танцпола, приглашая нас присоединиться.

Сверкающие глаза Миллер возвращаются ко мне.

– Ты идешь, папочка-бейсболист?

Я усмехаюсь, но мне нужно время, чтобы собраться с мыслями и осознать происходящее.

– Да. Дай мне секунду, я сейчас буду.

Она тянется, чтобы поцеловать меня в губы, а потом они вдвоем спускаются по лестнице, чтобы присоединиться к нашим друзьям на танцполе. Когда все разбиваются на пары и пространство заполняется, Миллер помогает моему сыну поставить свои ноги на ее. Держа его за руки, она начинает двигаться, и они танцуют вместе.

Макс смотрит на нее так, словно она – весь его мир. Эти двое, эта жизнь… Я не знаю, как мне так повезло, что…

Теперь я могу называть этих двоих своими.

Страх, который когда-то охватывал меня из-за того, что Макс будет обделен, что со мной он не почувствует себя любимым, ушел. В его жизни так много любви, и у меня – тоже.

Миллер оглядывается на меня через плечо, ее счастливые зеленые глаза сверкают в свете гирлянд. Она жестом приглашает меня на танцпол, и, хотя мне нравится этот вид, я не могу отказаться.

Я подхватываю Макса, сажаю его себе на бедро и провожу рукой по пояснице Миллер. Привлекаю ее к себе, она одной рукой обнимает за плечи меня, другой – моего сына, прижимается щекой к моей груди, и мы танцуем вместе.

– Я люблю тебя, – напоминаю я ей еще раз.

Она улыбается, такая довольная, такая умиротворенная.

– Я люблю тебя. – Миллер успокаивающе проводит рукой по волосам моего Макса, и ее внимание переключается на него. – И я люблю тебя.

Так, в окружении друзей, у меня наконец-то появилась семья.