Глава 12

Я прихожу к ним на пятый день после смены. Семь часов шунтирования.

Операция прошла хорошо, но я чувствую себя плохо.

Иду по коридору седьмого этажа, и уже от лифта слышу голоса.

Громкие.

— Это ты! Ты виновата! — голос свекрови срывается на визг, как тогда, за столом. — Если бы не твоя отрава! Если бы не твой сарай! Маркиз был бы жив! И Сашенька бы…

— Мой сарай?! А кто вентилятор поставил?! Кто покрышки поджёг?! Я, что ли, пять покрышек на огород притащила?! Это твой Михаил их из гаража вёз!

— Галя, Неля, давайте потише, тут больные…

— Молчи, Витя!

— Молчи, Миша!

— Это твоя дочь его выгнала! Она! Тортом! В лицо! Кольцом! Если бы она по-человечески, как нормальная жена… Он бы дома сидел! В кабинете своём! И никуда бы не полез!

— Моя дочь?! А кто ей изменял?! Мой зять, что ли?! Твой! Кобель твой! Весь в отца!

— Галя!

— Молчи!

Медсестра на посту вжимает голову в плечи. Двое пациентов в колясках, с перебинтованными руками, выглядывают из палат. У одного лицо в повязке, видны только глаза. Глаза любопытные.

Проходной двор. Рынок.

За стеклянной дверью пищит монитор. Вчера его сняли с аппарата, дышит сам. Сегодня была первая перевязка под наркозом. Косых говорит: будут пересаживать кожу, в несколько этапов.

Про ходьбу говорить рано.

— Может, и будет ходить. С палочкой. Если не будет контрактур. Если не будет сепсиса. Если, если, если, Марина Викторовна…

А за стенкой визжит его мать и моя мама.

Как две базарные хабалки, на всю больницу!

Три недели я молчала. Двадцать три года улыбалась.

Пять суток стояла за стеклом, как посторонняя.

Всё.

Хватит!

Я мчу по коридору, словно ураган. Они замечают меня, когда я уже в трёх шагах.

— Мариночка! — начинает мама. — Скажи ей, скажи ей, что…

— Довольно.

— Марина, твоя мать…

— Довольно! — повторяю громче. — Ясно?! Довольно!

Все замолкают.

Я стою посреди коридора, в хирургическом костюме, с шапочкой в кулаке. Волосы растрёпаны.

Под глазами синяки, наверное, чёрные.

— Это касалось только нас, — говорю я. — Меня и кобеля этого паршивого. Только нас! Не вас!

Показываю на стеклянную дверь.

— А вы… Зачем полезли? В войну? Пакости делать?! Мышей травить?! Резину жечь?! Бельё вешать назло?! Вам сколько лет?! Вам по шестьдесят восемь, по семьдесят с лишним лет! У вас внуки взрослые! Скоро правнуки пойдут! А вы, как в детском саду, куличики друг у друга ломаете! И какашками кидаетесь, словно обезьяны в зоопарке!

Свекровь открывает рот. Я поворачиваюсь к ней.

— Молчите, Нелли Аркадьевна. Сейчас… молчите.

Она закрывает рот.

— Из-за вас, — продолжаю я, и во мне всё кипит, и слова вырываются сами, — вы теперь можете лишиться сына! Слышите?! Сына!

Свекровь бледнеет. Михаил Ильич поднимается и подставляет ей руку. Она берётся за неё, не отпихивает.

— А вы, — поворачиваюсь я к родителям. — Вы без дома остались! Без дома! Сорок лет жили! Всё! Всё сгорело! Ради чего?! Ради кота?! Ради того, чтобы доказать, кто кого переорёт через забор?!

Мама стоит, прижав руку к шее. Папа снимает очки.

Тишина.

Медсестра на посту перестала дышать.

Пациент с перебинтованным лицом медленно, беззвучно аплодирует забинтованными руками.

И мама первой приходит в себя. Конечно. Мама.

— Они и виноваты, — говорит она упрямо, показывая пальцем на Звягинцевых. — Мариночка, ну ты сама посуди. Кто поджог устроил? Кто вентилятор поставил? Мы, что ли?

— А кто отраву в сарай положил?! — тут же вскидывается свекровь. — Кто кота убил?!

— Да сдох твой кот от обжорства! Он у тебя весил, как свинья!

— Не смей про Маркиза! Не смей!!!

— А ты не смей моему мужу…

— Витя, скажи ей!

— Миша, скажи ей!

— Хватит!!!

Я кричу так страшно, что сама себя пугаю.

Слышно, наверное, во всей больнице. На всех семи этажах и даже в подвале, в морге.

У мамы подпрыгивает химическая завивка. Свекровь садится на банкетку.

Папа роняет очки. Михаил Ильич роняет термос, и тот катится по линолеуму, звеня.

— Пошли, — говорю я.

Все четверо смотрят на меня.

Я набираю в грудь воздуха. Столько, сколько помещается в лёгкие.

— Пошли. На ху…

И в последний момент вижу чью-то седую голову в дверях ординаторской и массивный силуэт, приближающийся, словно айсберг.

— …тор, — выдыхаю я. — На хутор! Все! Все четверо! Вон отсюда!

— Марина Викторовна права, — раздаётся голос.

Негромкий, хрипловатый, с ленивой начальственной растяжкой, от которой у половины нашей больницы по спине бегут мурашки.

Лаптев. Геннадий Павлович. Главный врач. Высокий, грузный, седой, с огромным животом, обтянутым белым халатом, и маленькими острыми глазками.

Тридцать лет руководит больницей. Пережил пятерых министров здравоохранения, три реформы и одну прокурорскую проверку.

Это он выглянул на крики из ординаторской, подошёл и смотрит на моих родителей и родителей моего мужа, как на студентов, которые пришли на экзамен, не выучив ни одного билета.

Рядом с ним Косых. Жёлтые пальцы сжаты в кулаки.

— Я вам говорил, Геннадий Павлович. У меня этот балаган в печёнках. Мне людей спасать нужно, а они тут устраивают!

— Геннадий Павлович… — папа поднимается с банкетки. — Гена. Здравствуй. Ты прости, мы тут…

— Здравствуйте, Виктор Андреевич. — Лаптев кивает папе вежливо, но не подходит. — Вы меня простите тоже. Но у нас здесь больница. Ожоговый центр. Здесь люди лежат, у которых кожи нет. Которым больно дышать. У меня тут в шестой палате девочка девятнадцати лет, у неё шестьдесят процентов. Шестьдесят. И мы делаем всё, что можем, а она угасает… И последнее, что она может услышать, это ваши вопли?

Он делает паузу.

— У нас здесь больница, — повторяет он. — А не рынок.

Мама открывает рот.

— Вон, — говорит Лаптев. — Все. Вон. Или я на вас ещё заявление в полицию напишу. За хулиганство в медицинском учреждении. Административный арест до пятнадцати суток. Там вас посадят. Вместе. В одну камеру.

Он оглядывает по очереди маму, папу, свекровь, свёкра. Потом прищуривается, и уголок рта у него ползёт вверх.

— Говорят, вы дома лишились? Вот и будет у вас крыша над головой, — ухмыляется главврач.

И уходит, заложив руки за спину.

Они уходят.

Молча. Все четверо.

Косых смотрит на меня.

— Ещё хоть раз, Левашова… Увижу этих в коридоре, я их за шкирку, и на улицу. Сам.

— Хоть с поджопником, ради бога. Они у меня вот где сидят! — показываю на горло.

— Верю.

Медсестра выдыхает.

А я остаюсь одна.

Подхожу к стеклянной двери. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу.

Звягинцев лежит в своём белом коконе. Трубку уже убрали. Кислородная маска на лице. Отёк немного спал, и лицо снова становится похожим на его лицо. Борода сбрита, её сбрили в приёмном, чтобы обработать шею. Без бороды он выглядит моложе. Беззащитнее. Как тот девятнадцатилетний Сашка с хилым букетиком, который ждал меня у анатомички…

Потом Звягинцев открывает глаза.

Взгляд бродит по потолку. Останавливается на мне.

И я не знаю, видит он меня или нет.

Но губы под кислородной маской шевелятся.

Медленно. С трудом.

Два слога.

Но читаю по губам:

«Не плачь».

И только тогда я замечаю, что плачу.