Глава 13

Спустя две недели

— Relax, madam. Very tight. Very, very tight.

Маленькие смуглые пальцы впиваются мне в трапециевидную мышцу. Туда, где у меня вместо мышцы, по ощущениям, кусок арматуры. Нажимают. Проворачивают.

Я охаю в дырку массажного стола, прямо в пол, выложенный бамбуковой плиткой, на которой лежит лепесток орхидеи.

— Sorry, madam. Stress. Much stress here. — пальцы переползают ниже, к лопатке. — And here. And here. You work much?

— Much, — соглашаюсь я в дырку.

— You need relax.

— I know.

Тайку зовут Нок. У неё на бейджике так написано. Ростом она мне едва до плеча, весит, наверное, килограммов сорок, а руки у неё, как гидравлический пресс.

На соседнем столе вторая, Пим, разминает Киру, и Кира периодически издаёт звуки, которые в приличном обществе издают только в спальне.

— О-о-ох… Да-а… Вот тут… Вот тут, да, умница… Гуд! Вери гуд!

— Relax, madam, — говорит ей Пим.

— Я релакс! Я максимально релакс!

Пахнет лемонграссом. Кокосовым маслом. Какими-то тлеющими палочками.

Играет тихая музыка: бамбуковая флейта и шум воды, будто где-то под столом течёт горный ручей. Свет приглушённый, оранжевый.

Оранжевый. Как огонь.

Я закрываю глаза.

Не надо. Не думай.

Нок перекатывается ладонью по моему позвоночнику, от шеи к пояснице, и где-то в районе грудного отдела у меня что-то щёлкает. Я вскрикиваю.

— Good, — радуется Нок. — Very good. Blockage.

Блокада. Если бы.

В спа меня затащила Кира.

Буквально. Приехала в субботу утром, позвонила в дверь, долго звонила, пока я не открыла. Посмотрела на меня.

— Так, — сказала Кира. — Одевайся. У меня сертификат. Тайский СПА-комплекс «Лотос», девять часов, всё включено. Хаммам, обёртывание, массаж в четыре руки. Сгорает сегодня.

— Кир, я не могу. У меня в понедельник…

— У тебя в понедельник, во вторник, в среду и до конца жизни. Пять минут на сборы. Иначе я позвоню твоей маме и скажу, что ты не ешь.

Угроза подействовала.

Сертификат, я уверена, Кира купила вчера. За бешеные деньги. Сертификаты в «Лотос» не сгорают внезапно, их дарят на юбилеи и выпускные. Но я не стала спорить.

***

— А теперь, — объявляет Кира, когда тайки переворачивают нас на спину и укладывают нам на глаза тёплые мешочки с какими-то семенами, — давай про главное. Они же всё равно по-русски не понимают. Можно при них хоть государственные тайны.

— Про какое главное?

— Как он?

Мешочек на глазах пахнет гвоздикой. Нок втирает мне в ступни что-то горячее, с перцем.

Как он.

Две недели назад Звягинцева перевели из реанимации в палату. Отдельную, стерильную, с ламинарными потоками воздуха.

Ещё через три дня была первая аутодермопластика. Косых брал кожу с живота и с внутренней поверхности бёдер, там, где ожога не было, и пересаживал на голени. Сетчатым трансплантатом. Кожа растягивается через специальную машинку, как ромбики на рыболовной сетке, и приживается, заполняя промежутки.

Прижилось семьдесят процентов.

На левой ноге хуже. Там пришлось делать некрэктомию, иссекать мёртвые ткани до фасции.

Будут ещё операции. Две. Может, три.

Всё это я знаю от Косых.

Потому что к нему меня не пускают.

Не Косых.

Сам Звягинцев не хочет меня видеть!

***

На шестой день после пожара он пришёл в сознание. Окончательно. Узнавал людей, говорил хриплым шёпотом, со свистом: трахея ещё в ожоге.

Я узнала об этом от Тани. Она прислала сообщение:

«Папа говорит!».

Без смайликов, но с восклицательным знаком. Первым за месяц.

Я бросила всё. Прибежала на седьмой этаж прямо в хирургическом костюме, между двумя операциями, на двадцать минут. Постучала в стекло. Косых вышел ко мне сам, посмотрел как-то в сторону. Пожевал губами.

— Марина Викторовна, — сказал он. — Он просил… Словом, пациент попросил вас не пускать.

— Что?

— Не пускать, — повторил Косых и развёл руками. — Это его право. Вы знаете. Он в сознании, он дееспособен. Он сказал: «Кого угодно. Только не её».

Кого угодно.

Только не её.

Даже Лилю пускали. Я видела. Лиля с папкой на подпись, в сером платье, стояла у его кровати, наклонившись, и он что-то шептал ей, а она кивала, кивала, записывая.

А меня нет.

Вечером я нашла в ящике комода папку, которую собрала ещё три недели назад, перед тем злосчастным ужином. Копия свидетельства о браке. Паспорт. Выписка из реестра на дом. На дачу. Документы на машины. Всё аккуратно, в файликах, как история болезни.

И в понедельник, в восемь утра, я была у юриста…

***

— Он не хочет меня видеть, — отвечаю я Кире. — Ты же знаешь.

— Знаю, — вздыхает Кира на соседнем столе. — Козёл. Ты ради него неделю под дверью…

— Не ради него.

— Ну да, конечно. — Кира, судя по голосу, закатывает глаза под мешочком. — А ради кого? Ради вида из окна?

Пим кладёт ей на живот горячие камни, и Кира шипит.

— Ай! Хот! Вери хот!

— Sorry, madam.

— Ладно, ладно. Скажу тебе одну вещь, только ты не обижайся. Ты у нас всегда святая. Вот я и скажу, как не святая.

— Скажи.

— Зато гулять он теперь точно не сможет! — Кира делает паузу. — Правильно?

Я снимаю мешочек с глаз.

Смотрю в потолок, который сделан под тростниковую крышу. Бамбуковые жерди, сухие листья. Фальшивые, пластиковые. А кажется, что настоящие, и что сейчас сквозь них упадёт горячая искра, и всё вспыхнет.

Поворачиваю голову к Кире.

Кира лежит, раскинув руки, в белом полотенце, с камнями на животе и мешочком на глазах. Лимонные перья на голове примяты.

— Кира, — говорю я. — Он может остаться инвалидом.

— Ну и что? — Кира пожимает плечами, и камень у неё на животе съезжает, Пим ловит его и возвращает на место. — Сам полез. Никто не просил. Зато гулять не сможет. Бог не Тимошка, Марусь, видит немножко. Карма. Бумеранг. Вселенная всё возвращает. Вот тебе и расплата. Ты что, Серафиме не веришь? Она мне ещё до Турции сказала: этому человеку будет больно.

— Мне кажется, — медленно говорю я, — это слишком жестокая расплата. За желание гульнуть.

Кира молчит.

Потом приподнимает мешочек с одного глаза и косится на меня. Глаз у неё круглый, светло-серый, очень внимательный.

— Уже жалеешь? — спрашивает она.

Нок перебирается от ступней к икрам. Разминает мышцы, как тесто. Больно и хорошо.

Жалею ли я?

Две недели я задаю себе этот вопрос.

Каждый вечер, лёжа на голом матрасе под пледом.

Каждое утро, открывая глаза, потому что надо, а не потому, что хочется, я задаю себе вопрос: жалею ли я Звягинцева Сашку, моего мужа?!

— Жалею, — говорю я честно. — Чисто по-человечески, Кир. Он… Он же в огонь пошёл. За моими родителями. Которых там даже не было. Ты понимаешь? Их там даже не было, а он полез. С простынёй на голове. Как дурак.

— Как герой, — фыркает Кира. — Ты это хочешь сказать?

— Как дурак.

— А как мужа? — Кира роняет мешочек обратно на глаз. Голос у неё становится мягким, вкрадчивым. Так она говорит, когда начинает рассказывать про проработку травм. — Как мужа жалеешь, Марусь? Скучаешь? Хочешь назад?

Я отворачиваюсь к стене.

На стене панно. Три золотых слона, большой и два маленьких. Идут друг за другом, хобот в хвост.

Семья.

Мы тоже были семьёй…

— Я на развод подала, — признаюсь я.

Тишина.

Даже Пим на секунду замирает с камнем в руке.

— Да ладно?

Кира сдёргивает мешочек совсем и садится на столе, придерживая на груди полотенце. Камни сыплются с неё на пол и стучат по бамбуку.

— Когда?! Ты мне не говорила!

— Неделю назад.

— Неделю! Ты неделю молчала?!

Кира всплёскивает руками. Пим с упрёком собирает с пола камни.

— Sorry! Сорри, Пим! Марина! Как?! Он же в больнице!

— Я же быстро, — говорю я. Голос у меня какой-то пустой. — Ты меня знаешь. Решение принято, значит, режем. Нечего тянуть. Пока тянешь, начинается нагноение. Он сам сказал: пускать кого угодно, только не её. Вот я и… Облегчила ему задачу.

Кира смотрит на меня.

И в серых глазах у неё что-то мелькает. Быстро, как рыбка в мутной воде.

Облегчение? Удовлетворение?