Глава 14

Я так и не поняла, что именно увидела в глазах подруги, а она широко улыбается, наклоняется со своего стола и сжимает мою руку.

— Молодец, — говорит она горячо. — Марусь, ты молодец! Вот честно. Я тобой горжусь. Это же какая сила нужна! Поняла, что человек тебя не ценит, и отрезала. Без соплей. Без этого вот «ах, он же в больнице, ах, как же я его брошу». Правильно. Он о тебе думал, когда девок своих в гостиницу водил? Не думал! Вот и ты не думай.

Я не отвечаю.

Не водил же. Не в гостиницу. Там были деревянные стены.

Какая, впрочем, разница.

— А он что? — Кира снова ложится, и Пим снова выкладывает на неё камни. — Знает уже?

— Знает. Юрист отправил ему копию иска в больницу.

— И?

— И ничего. Неделю ничего.

— А мамаша его?

Я вздыхаю.

Свекровь прилетела ко мне на следующий же день.

В буквальном смысле прилетела. Такси остановилось у ворот с визгом тормозов, и Нелли Аркадьевна вылетела из него, не дожидаясь сдачи.

Без укладки. Без леопардового принта. В чёрной кофте, будто до сих пор в трауре по Маркизу, с бумагой в руке.

Бумагу она сунула мне под нос прямо на пороге.

Копия иска. Моя подпись. Штамп суда.

— Это что такое?! — голос у неё сорвался на визг. — Это что?! Я тебя спрашиваю! Он там лежит! Кожи нет! Дышит через раз! Ноги ему режут по кусочку! А ты?! Ты ему бумажки?! Стервятница! Падальщица! Дождалась! Дождалась, пока он слабый!

— Нелли Аркадьевна…

— Двадцать три года! — свекровь тыкала в меня бумагой. — Двадцать три года он на тебя горбатился! Дом — тебе! Машину — тебе! Шубу — тебе! Поездки! Море! Дачу! А ты его, как собаку, в больнице бросила! Он из-за тебя туда полез! Из-за твоих! Если б не твоя семейка…

— Он сам просил меня не пускать.

Она осеклась.

— Что?

— Он просил Косых меня не пускать, — повторила я. — Кого угодно, только не её. Вы разве не знали?

Свекровь молчала. Бумага в её руке задрожала.

Не знала.

— Врёшь, — сказала она наконец, но уже неуверенно.

— Спросите у него, — сказала я. — Он ведь с вами разговаривает.

Она постояла ещё немного.

— Не разговаривает, — вдруг признается. — Меня пускают, но он со мной… не разговаривает. Ни слова!

Она шмыгнула носом, потом скомкала бумагу и швырнула её мне под ноги.

— Бог тебе судья, Марина.

И уехала.

***

— Бог ей судья, — фыркает Кира, когда я заканчиваю. — Леопардовая мадам, пришибнутая на всю голову. Сама-то кто? Кота своего кормила лучше, чем сына. Не бери в голову, Марусь. Она просто в шоке. У неё сын, считай, калека, а тут ещё и…

— Кира, не говори так.

— Как?

— Калека.

— А как говорить? — удивляется Кира. — Ты же сама сказала, что может инвалидом остаться. Надо смотреть правде в глаза. Проработанный человек смотрит правде в глаза. Тебе сейчас нельзя в отрицание уходить, это вторая стадия горя, за ней торг, а потом депрессия, и ты там застрянешь…

— Madam, turn please, — вклинивается Нок.

Я переворачиваюсь на живот.

Кира замолкает. Слава богу.

Нок начинает работать над моей правой рукой. Над кистью. Вдруг останавливается, пальцы её нащупывают синяк на костяшках, осторожно обводят его.

— Oh. Hurt?

— A little.

— Fight? — Нок хихикает.

— Yes, — говорю я. — Fight.

Нок перестаёт хихикать. Она, видимо, решила, что это шутка, а я не шучу.

Звонок раздаётся, когда нас заворачивают в водоросли.

Вся в зелёной вонючей тине, как болотная кикимора, упакованная в плёнку, как шаурма, я лежу на кушетке под пледом. Рядом Кира, такая же, с ярко-лимонной головой, торчащей из зелёного кокона. Пим и Нок ушли, сказали, двадцать минут надо лежать и ни о чём не думать.

И звонит мой телефон.

Он лежит на столике рядом, в поле досягаемости. Я его всегда держу рядом, даже здесь.

У хирургов не бывает выходных.

Высвобождаю из плёнки руку, зелёную, склизкую. Смотрю на экран.

«Эльвира Робертовна. Юрист»

— Не бери, — стонет Кира. — Марусь, ну пожалуйста. Ну двадцать минут.

Я беру.

— Марина Викторовна, добрый день. Не отвлекаю?

Голос у Эльвиры Робертовны сухой, чёткий, как колонка цифр. Ей шестьдесят, она двадцать лет вела бракоразводные процессы в областном суде, и говорят, что за эти двадцать лет у неё ни разу не дрогнул голос. Даже когда разводили директора металлургического комбината, и он угрожал ей пистолетом, потому что она оставила его почти без штанов!

— Нет. Слушаю.

— У меня для вас новости. Неожиданные. Сегодня утром ко мне приезжала представитель вашего супруга. Секретарь. Лилия Сергеевна. Привезла заверенные документы.

У меня внутри всё сжимается. Как при спазме коронарных артерий.

Вот оно. Сейчас начнётся. Он же бизнесмен. У него юристы, у него связи. Будет делить. Будет судиться. Будет отстаивать каждый кирпич, каждую ложку из сервиза, чтобы я умылась и знала, как это — выставить Звягинцева.

Но неожиданно слышу:

— Ваш муж подписал согласие на развод, — говорит Эльвира Робертовна. — Без возражений. И на раздел имущества.

— Хорошо, — говорю я. Голос сипит. — И какие у него условия?

— Условий нет.

Шок.

Я переспрашиваю:

— Как нет?

— Вот так, нет. — Эльвира Робертовна вздыхает, с удивлением. — Более того, Марина Викторовна. Он отказывается от имущественных претензий. На дом. На дачу. На обе машины, включая внедорожник. Всё переходит вам. Полностью. Себе он оставляет только долю в бизнесе и квартиру, которая была куплена до брака.

Я лежу в водорослях.

Тина стекает у меня по шее.

— Марина Викторовна? Вы меня слышите?

— Слышу.

— Я, признаться, такое вижу впервые, — говорит юрист. — В таких случаях обычно бьются за каждую табуретку. А тут… Лилия Сергеевна сказала, что он подписал всё сразу, как только прочитал. Не глядя. Только попросил передать одну фразу.

— Какую?

Шелест бумаги.

— Дословно:«Пусть у неё будет дом. Родителям надо где-то жить»

Я молчу.

— Марина Викторовна, нам нужно будет встретиться, подписать…

— Да. Конечно. Я перезвоню вам.

— Что? — Кира приподнимается в своём коконе, насколько позволяет плёнка. — Кто это? Что там? Он судиться будет, да? Будет? Я так и знала! Я знала, что этот барыга…

Я не отвечаю.

Смотрю в тростниковый потолок.

Пусть у неё будет дом.

Родителям надо где-то жить.

Звягинцев лежит на седьмом этаже, со срезанной с живота кожей, пересаженной на ноги.

Он полез в огонь за моими родителями, которых там не было.

А теперь он отдаёт мне дом.

Всё. Молча. Без условий. Не глядя.

И велит передать, что это для моих родителей.

Что-то внутри меня, что две недели было ледяным, онемевшим, обколотым новокаином, начинает болеть.

Резко. Нестерпимо.

Как когда отходишь после наркоза…

Он мне изменял!

А теперь он отдал мне всё и стал святым Мучеником, Героем, который выносит людей из огня.

Благородным рыцарем, который обгорел, но оставил дом бывшей жене-стервятнице!

А я кто?

Я та, которая подала на развод, пока он лежал без кожи.

Я чудовище.

И все это знают.

— Марусь? — Кира тревожно смотрит на меня. — Ты чего? Ты плачешь? Что он сделал? Что этот гад опять сделал?

Я закрываю глаза.

Зелёная тина стягивает кожу на лице, стягивает веки, стягивает губы. Как та огуречная маска с охлаждающим эффектом, которую я отлепила от лица в тот вечер, когда всё началось.

— Ненавижу, — шепчу я в тростниковый потолок. — Ненавижу. Ненавижу тебя, Звягинцев. Слышишь?

Кира молчит.

— Ты даже сейчас умудряешься выставить себя лучше меня, — шепчу я, и тина затекает в угол рта, горькая и солёная. — Даже сейчас…