Глава 15

Родители переезжают ко мне в воскресенье.

Вернее, переезжает папа. Мама сдаётся.

Сначала мама отказывалась наотрез, потом приезжает с двумя клетчатыми сумками, успела кое-чем обжиться за это время.

— Я временно, — говорит она. — Пока страховку не выплатят.

— Конечно, мам, — говорю я.

Страховки у родителей нет. Я знаю. Папа отказался продлевать в прошлом году.

Сказал, что это грабёж средь бела дня, а за сорок лет у них даже кран не потёк.

Через три дня дом становится маминым.

Это происходит незаметно, как метастазирование. Сначала на кухне появляются её любимые полотенца, вафельные, с петухами.

Потом она убедила отца купить ей кастрюли, и они переезжают на мои полки, а мои — в кладовку.

Потом на окна в гостиной вешаются тюлевые занавески из какого-то благотворительного фонда, с оборками. Потом на месте зеркала, появляется календарь с котятами.

— Чтоб не пустовало, — говорит мама. — Пустое место к пустому месту.

В холодильнике появляется еда.

Много еды. Суп. Котлеты. Голубцы. Творожная запеканка. Кисель.

Мама готовит так, будто в доме живёт полк, а не трое взрослых, один из которых ест, как птичка, а другой на диете по радикулиту.

И огурцы. Мама засаливает огурцы. В первую же неделю!

Двенадцать трёхлитровых банок. Выстраивает их в погребе, как солдат на параде.

— Кому столько? — спрашиваю я.

— Мне, — отрезает мама. — В качестве терапии.

Меня мама кормит.

То есть пытается. Ставит передо мной тарелку супа, садится напротив, подпирает щёку и смотрит. — Ешь.

Я ем. Одну ложку. Вторую.

Суп вкусный. Мамин. С фрикадельками, как в детстве.

Я чувствую его вкус, чувствую, как тёплое опускается в желудок, и в ту же секунду к горлу подкатывает ком.

Не тошнота. Просто пищевод сжимается и не пускает.

Я откладываю ложку.

— Мариночка…

— Я в больнице поела, мам.

— Врёшь.

— Не вру.

Мама смотрит на меня ещё секунду, потом забирает тарелку, выливает суп обратно в кастрюлю, моет тарелку и ставит в сушилку. Я вижу, как у неё вздрагивают плечи.

Папа живёт в Даниной комнате наверху.

Мама в гостевой внизу. Друг с другом они не разговаривают.

Общаются… через меня.

— Мариночка, передай отцу, что ужин на столе.

— Мариночка, передай маме, что я буду поздно, у меня заседание кафедры.

— Мариночка, передай отцу, что пусть на своём заседании и ужинает. Со своим Михаилом.

— Мариночка, передай маме, что Михаил не член кафедры. Он вообще-то инженер-теплотехник.

— Мариночка, передай отцу, что мне всё равно, кто он. Хоть космонавт. Пусть и спит с ним в обнимку, если он специалист по теплу.

Я передаю. Хожу между кухней и лестницей, как телефонный кабель. Как посредник при переговорах о заложниках.

Однажды я слышу, как мама сидит на кухне и листает альбом.

— Кобель ты, Звягинцев. Кобель. Двадцать лет мои огурцы жрал и хвалил. А потом обгадил!

Пауза.

— А в огонь-то полез. Дурак. За мной полез. Кто ж меня теперь любить-то будет, как не такой зять-дурак!

Я тихо отступаю.

Даже мама.

Даже мама его простила.

***

Даня приходит часто. Теперь, когда в доме бабушка, он приходит почти каждый день. Ест бабушкины котлеты, по пять штук. Шутит с дедом. Чешет Банта. Садится рядом со мной на диван, кладёт голову мне на плечо, и мне кажется, что всё хорошо.

А потом он говорит:

— Мам, папа сегодня первый раз сел на кровати. Сам. С поручнем.

— Это хорошо, — говорю я.

— Он двадцать минут садился. Весь мокрый был. Аж трясло. Косых сказал, контрактуры начинаются. На левом колене. Надо разрабатывать.

— Надо.

— А кто разрабатывать будет, мам? — Даня поднимает голову с моего плеча. — Бабушка Неля? Ей семьдесят. Дед Миша? У него плечо. Таня? У неё сессия. Я? У меня анатомия.

Я молчу.

— Ты же знаешь, как, — говорит Даня тихо. — Ты же врач.

— Он меня не пускает, Даня.

— А ты пробовала ещё раз?

Не пробовала.

Не пробовала, потому что мне хватило одного «кого угодно, только не её».

Потому что я не умею стучаться в закрытые двери дважды.

У меня есть гордость.

Даня встаёт, берёт куртку и уходит. Не хлопает дверью. Лучше бы хлопнул.

А через два дня возвращается с пакетом мандаринов для бабушки и с новостью:

— Папа просил купить ему новую симку. Говорит, на старый номер все звонят, покоя не дают. Партнёры, поставщики. Хочет, чтоб никто не знал.

— Купил?

— Купил. — Даня пожимает плечами. — Номер не дал, не спрашивай. Сказал, никому.

Никому.

Даже детям.

Не спрашиваю.

С Таней хуже.

Таня приезжает раз в неделю. Всегда с отговоркой: забрать куртку, которую забыла в прошлом году, взять учебник из своей комнаты. Отдать бабушке лекарства от давления. Входит, как налоговая инспекция.

— Тут уютно стало, — говорит она однажды.

— Бабушка старается.

— Ну да. — Таня кивает. — В папином доме.

Я ставлю чайник, чтобы не отвечать.

— Мам, я не хотела. — Таня тут же морщится. — Прости. Просто… Он там один. Понимаешь? Лежит. На седьмом этаже. Не может даже в туалет сам. А ты тут. С дедушкой. С бабушкой. С Бантом. В его доме. А он всё отдал. Всё. И сказал, что так правильно.

— Таня…

— Я не говорю, что ты виновата! — Голос у неё взлетает. — Он тебе изменял. Это мерзко. Я знаю. Я не глупая. Но ты могла подождать? С разводом? Хотя бы пока он не встанет? Хотя бы месяц?!

Чайник закипает. Щёлкает кнопкой. Я стою к дочери спиной и смотрю на пар.

Могла, наверное.

— Он не хотел меня видеть, Танюш, — говорю я наконец.

— Мам, он не хотел, чтобы ты еготаким видела.Это разное.

Разное.

Я оборачиваюсь. Таня стоит посреди кухни и глаза у неё мокрые.

Она уезжает через десять минут, так и не выпив чаю.

А в два часа ночи в дверь звонят.

Я открываю. На пороге Таня. В пижаме под плащом. Растрёпанная. Со следами туши на щеках. Приехала на такси.

— Мам, можно я у тебя посплю? — говорит она, и голос у неё тонкий, лет на семь. — Мне страшно. Мне приснилось, что папа…

Не договаривает.

Мы спим на моём голом матрасе, под одним пледом. Таня прижимается ко мне спиной, свернувшись калачиком, как в детстве, когда ей снились кошмары.

Я глажу её по волосам. Она засыпает через пять минут.

Утром уезжает до того, как я просыпаюсь. Оставляет на кухонном столе записку:

«Мама, не забудь поесть!!!»

А в следующую субботу снова приезжает за курткой, и снова смотрит сквозь меня.

То ластится, то дуется.

Как маятник. Как пульс при мерцательной аритмии: то сто сорок, то пятьдесят.

Никакой закономерности.

И от этого устаёшь больше, чем от ровной тахикардии.

***

В больнице тоже знают.

Больница — это деревня. Большая, в семь этажей, но деревня. Здесь знают всё. Кто с кем спит в ординаторской на дежурстве. Кто берёт конверты. У кого из хирургов трясутся руки после вчерашнего.

И теперь все знают, что на седьмом этаже, в отдельной палате ожогового, лежит муж Левашовой.

Который вынес из огня… то есть не вынес, но полез в огонь за её родителями. А она на него подала на развод. Пока он лежал на аппарате.

Об этом не говорят мне в лицо.

Об этом говорят, когда я выхожу.

Я захожу в буфет на первом этаже, и две медсестры из урологии замолкают.

Я поднимаюсь в лифте, и санитарка тётя Валя отводит глаза. Я прохожу мимо поста в ожоговом, по пути в реанимацию на консультацию, и слышу за спиной шёпот.

— Та самая.

— Ага.

— А с виду приличная.

— Они все с виду приличные.

— А он, говорят, всё ей оставил. Дом. Машины. А она даже не зашла ни разу.

— Мда… Чужие сердца латает, а своего — нет.