Глава 19

Сообщение короткое и вежливое.

«Добрый вечер. Марина Викторовна Левашова? Простите за поздний час. Мне дали ваш номер в регистратуре кардиоцентра. Хотел бы записать отца на консультацию. Митральный клапан барахлит, одышка, врачи по месту жительства разводят руками».

Я выдыхаю.

Всего лишь пациент.

Регистратура, конечно, номер не даёт. Никому, никогда, под страхом увольнения. Но у нас в больнице номер Левашовой ходит по рукам, как рецепт маминых огурцов на Садовой: от одной благодарной пациентки к другой, от сестры к сестре, от свата к куму.

Мне пишут часто.

В три ночи, в новогоднюю ночь, в день рождения. Я давно не удивляюсь.

Серафима на животе снова заводит мотор.

Я печатаю одной рукой, не вставая из гамака:

«Добрый вечер. Я в отпуске до конца октября и консультаций не веду. Обратитесь в отделение к Сомову Игорю Николаевичу, он прекрасный хирург. Или к заведующему, Штерну. Выздоровления вашему отцу»

Отправляю. Кладу телефон обратно на грудь, экраном вниз.

Звёзды. Скрип гамака.

Джаз на перилах.

Вибрация.

«Спасибо. Жаль. Отец хотел именно к вам. Он у вас лежал лет семь назад, на обследовании. Говорит, вы единственный врач за всю его жизнь, который спросил, кем он работает. Он тридцать лет строил мосты. Никто больше не спросил. Все спрашивали, сколько он курит и как много ест жирного и сладкого…»

Я перечитываю.

Потом ещё раз.

Строитель мостов… Семь лет назад.

Я перебираю в памяти истории. Их было двое, кажется, за все время. Один с Крымского моста, другой местный, с развязки на объездной.

«Передайте отцу, что мосты — это хорошо. Сердце, в сущности, тоже мост. Между тем, что было, и тем, что будет. Рекомендую начать обследоваться и, если терпит, пусть приходит в начале ноября, я посмотрю его сама».

Отправляю, не успев подумать.

И только потом краснею в темноте. «Сердце, в сущности, тоже мост».

Боже. Левашова, ты на даче месяц, и у тебя уже в голове не мозги, а флоксы.

«Он будет счастлив. А вы, выходит, тоже не спите?» — прилетает ответ.

«Кошка не даёт. Лежит на мне и считает, что мой живот — её законное место».

«Повезло кошке».

И я не замечаю, как простое сообщение перерастает в полноценную переписку...

Правда. Не замечаю.

Как не замечаешь начало дождя, когда сидишь под навесом: сначала одна капля по крыше, потом ещё одна, потом ты вдруг понимаешь, что шумит уже давно и ровно.

Он пишет что-то про бессонницу, я отвечаю про пять пятнадцать, про то, что тело двадцать лет встаёт на работу и не верит в отпуск. Он пишет, что у него тоже всё тело «не верит».

Я спрашиваю, почему. Он отвечает, что это долгая история, и лучше расскажет про звёзды.

У него, мол, они сейчас другие, не такие, как у меня.

Я спрашиваю: а где это «у него»?

А потом меня разбирает дурацким смехом, когда Серафима наступает на экран и отправляет ему «ыыыыыыщщщщ».

Утро застаёт меня с пледом на плечах, с остывшей кружкой и с ощущением, что я, как в семнадцать лет, болтала по телефону до рассвета, пока мама не наругала.

«Я на Гавайях»

Это он отвечает на моё «а где». В половине второго ночи. А я уже спала…

«Ничего не говори, рубашка ещё ужаснее»

И следом фотография.

Ноги.

Мужские. Загорелые до цвета кофе с молоком. Волосатые. Вытянутые на песке, белом, как сахарная пудра. Шорты. Ярко-зелёные, в оранжевых попугаях, до колена.

Кусок бирюзовой воды на заднем плане. Край пальмового листа.

И подпись:

«А ты?»

Я смотрю на эти ноги и не могу перестать улыбаться.

Профессиональное, конечно.

Икры развитые, коленные суставы без отёков, варикоза нет, трофических изменений кожи нет.

Мужчина явно ходит пешком. Лет сорока пяти — пятидесяти, судя по волосяному покрову на голенях, который уже редеет на передней поверхности.

Здоровые ноги.

И совершенно кошмарные шорты.

Если это всего лишь шорты, какой же тогда ужас на нём сверху?

Я смеюсь.

«А ты?»

Мы уже на «ты». Когда это случилось? Вчера? Позавчера? В какой момент?

Я оглядываю свои владения. Покосившийся сарайчик.

Восемь соток, отвоёванных у бурьяна. Гамак. Флоксы в банке на веранде, в свете фонарика.

Кошка с рваным ухом. Пудель, храпящий под крыльцом.

Туалет типа «скворечник» в дальнем углу участка.

Бочка для полива.

Вот он, мой отпуск…

«А я на Таити»,— печатаю я.

Смотрю на это. Добавляю:

«Вернее, не были мы ни на каком Таити! Нас и здесь неплохо кормят».

Как в том старом мультике, который Таня с Даней смотрели в детстве раз сто, пока кассета не зажевалась.

Отправляю.

Две серые галочки становятся синими почти сразу.

«Печатает…» Пропадает. Снова «печатает…».

«ахахаха»

«я знал что ты это скажешь»

«то есть, надеялся»

«кормят-то хоть хорошо на Таити?»

«Кормлю себя сама. Сегодня сырники. Кошке досталось два. Мне четыре».

«молодец»

«я рад что четыре»

Я замираю.

Рад, что четыре.

Никто не радовался, что я съела четыре сырника.

Мама радовалась бы, но мама бы сказала «а чего не пять». Штерн бы спросил, какой процент жирности у творога.

Кира бы сказала, что после сорока надо следить за углеводами и не рекомендовала бы есть молочку.

А он рад.

Какой-то незнакомый мужчина в шортах с попугаями, на другом конце планеты. Рад, что я поела.

Пишет он, кстати, странно. Без больших букв. С опечатками. Короткими фразами, будто каждое слово даётся ему через силу. Иногда «печатает» висит по три-четыре минуты, а приходит одно слово.

«Ты там не пьяный, случайно, со своими коктейлями?»— не выдерживаю я на третий день.

«нет»

«обгорел в первый день. на пальцах волдыри, как сосиски. печатать больно»

«сорри за опечатки»

Врач во мне тут же напрягается.

«Волдыри не прокалывай. Пантенол. Или просто холодной водой. Если помутнеет содержимое или пойдёт покраснение выше по руке — сразу к местному врачу, это может быть инфекция. Ты солнцезащитным не мажешься, что ли?»

«слушаюсь доктор»

«мажусь. теперь»

«ты всегда такая?»

«Какая?»

«даже в отпуске лечишь»

Я смотрю на экран.

Всегда. Двадцать лет. Даже в отпуске.

Даже на даче, где нет людей.

Нашла кошку, вылечила кошку. Нашла незнакомца в шортах с попугаями, лечу незнакомца в шортах с попугаями.

«Профессиональная деформация. Не обращай внимания».

«обращаю. мне нравится»

***

Переписка становится частью дня.

Он пишет обычно рано. В шесть, в полседьмого. «доброе утро, Таити».

Иногда в пять пятнадцать, одновременно с моим фантомным будильником, и тогда я лежу в темноте и улыбаюсь в подушку, что где-то на другом конце планеты кто-то тоже не спит.

Хотя на Гавайях, если я правильно считаю часовые пояса, в это время вечер.

Надо бы посчитать. Потом он пропадает. С десяти до часу, иногда до двух.

«сиеста», — пишет он. — «тут жара, все спят».

Потом появляется, но какой-то вялый, пишет медленно, одно-два слова, будто действительно спал на солнце и не может проснуться.

А вечером возвращается.

Мы разговариваем обо всём. О ерунде. О старых фильмах.

О том, что он ненавидит кинзу, а я её обожаю.

О том, что он в детстве мечтал быть водителем «КамАЗа» и участвовать в «Париж — Дакар».

О том, что я в детстве мечтала быть ветеринаром, пока не увидела, как в ветклинике кастрировали кота.

В этом месте он смеется:

«все-таки тебе понравилось»

«ты тоже режешь правда не яички котам»

Смеюсь взахлеб.

О его отце, который обожает рыбалку и терпеть не может, когда ему мешают.

О моём папе, который ездит на лещей в самый неподходящий момент.

«в самый неподходящий?» — спрашивает он.

«Однажды в разгар войны», — пишу я.

«какой войны?»

«Семейной. Долгая история».

«расскажешь?»

«Может быть. Когда-нибудь».

Он не настаивает.

Он вообще никогда не настаивает. Не лезет. Не спрашивает, сколько мне лет, где я живу, замужем ли. Не просит фотографий и не присылает фотографий, где он без рубашки на фоне спортзала.

И слава богу, не присылает своего дружка с предложением «пошалим?»

Не пишет «ты такая красивая» через три сообщения после «привет». Кира говорит, что в сети все мужчины пишут «ты такая красивая», а через три сообщения «покажи сисечки»

А этот нет.

Этот просто разговаривает.

И слушает. Если такое можно сказать о переписке.

Он помнит всё, что я пишу. Про Серафиму. Про клапан насоса, который я прочистила зубной щёткой.

Про соседку Нину Санну, которой я показала фигу.

«как там глазливая?» — спрашивает он на пятый день.

«Поставила мне на забор помидоры. Молча. Видимо, это мирный договор».

«фига помогла»

«Фига — великая сила», — пишу я. — «Недооценённый метод в конфликтологии.

«запишу»

Я смеюсь.

И ловлю себя на том, что держу телефон при себе постоянно.

Порой связь бывает только на сарайчике, и вечерами я зависаю там, приловчившись затаскивать туда чайник, кружку и что-нибудь к чаю.

Нина Санна однажды видит меня там. Замирает с граблями в руках. Долго смотрит, как я сижу на рубероиде, свесив ноги, в соломенной шляпе, с телефоном, и хихикаю.

И крестится.

***

А по ночам меня накрывает.

Совесть.

Она приходит всегда в одно и то же время.

Когда мой новый знакомый, которого я про себя называю просто Гавайи, пишет «спокойной ночи, Таити».

Я гашу свет, лежу в темноте.

И вижу седьмой этаж.

Отдельную палату с матовой стеклянной дверью.

Силуэт на кровати, повёрнутый к окну.

«Скажите ей, что я сплю».

А я лежу на даче, которую он мне отдал, в его рубашке.

Пью чай из его кружки для пива и переписываюсь в два часа ночи с чужим мужиком в кошмарных шортах.

И хихикаю.

«Стервятница» — шипит из темноты голос свекрови, которой здесь нет.

«Падальщица. Шлюха! Дождалась!»

Я зажмуриваюсь.

Это ничего не значит. Это просто переписка. Слова на экране. Мы даже не знаем, как друг друга зовут.

Он для меня Гавайи, я для него Таити. Как в игре.

Мы со Звягинцевым почти разведены.

Суд через месяц. Эльвира Робертовна говорит, формальность. Он всё подписал. Не глядя.

Я свободна. Я имею право. Он мне изменял, в конце концов!

Он первый! Он сказал, что будет, и он делал это!

Я имею право жить дальше!

Имею.

Тогда почему мне так и горько, и сладко?