Глава 20

Однажды я не выдерживаю и звоню Дане. В одиннадцать вечера.

— Мам? — Даня сонный, на заднем плане бубнит телевизор. — Что-то случилось?

— Нет. Нет, Дань. Просто. Как папа?

Пауза. Даня, кажется, садится на кровати. Скрипят пружины.

— Ты чего вдруг?

— Просто. Скажи.

— Лучше, — говорит Даня. Медленно, будто взвешивает каждое слово. — Правда лучше. Вторую пересадку сделали. Прижилось почти всё. Встаёт. С ходунками. По коридору ходит, до поста и обратно. Косых говорит, если так пойдёт, совсем скоро выпишут домой на реабилитацию.

— Слава богу.

— Злой только, — хмыкает Даня. — Когда перевязки. А так, — продолжает Даня, — повеселел даже. Последние недели даже шутить начал и ест хорошо.

Повеселел.

Вот видишь. Ему лучше. У него всё хорошо.

Он ходит. Он шутит, кожа приживается.

Он живёт дальше

И я могу жить.

Совесть потихоньку отпускает, как спазм сосудов после нитроглицерина.

— Мам, — вдруг говорит Даня. — А ты чего улыбаешься?

— Я не улыбаюсь.

— Улыбаешься. Слышно. У тебя голос другой, когда улыбаешься.

— Просто рада, что у него всё налаживается. Правда, рада.

— А ты звонила ему?

— Дань, я к нему заходила перед отъездом, он меня видеть не захотел. Я правда, пыталась, Дань. Но не захотел, так не захотел…

***

Сообщение приходит в воскресенье, в девять вечера.

Я как раз сижу на крыльце, на ступеньке, и чищу картошку себе на ужин. Нож в одной руке, картофелина в другой, телефон на ступеньке рядом.

Экран загорается.

«хочу тебя»

Всё.

Больше ничего. Просто два слова. Без точки. Без смайлика.

Нож соскальзывает с картофелины, и я чуть не срезаю себе подушечку большого пальца.

Жар поднимается откуда-то снизу, от живота, заливает грудь, шею, лицо, уши. Щёки горят так, что об них можно греть руки.

Сердце бухает. Сто десять. Сто двадцать.

Серафима, сидящая рядом, поднимает голову и смотрит на меня с подозрением.

Хочу тебя.

Две недели. Две недели ни одного намёка. Ни одного «красивая». Ни одной просьбы о фото.

Две недели разговоров о кинзе, мостах и клапанах насоса.

А теперь вот.

И я сижу. С картофелиной в одной руке и ножом в другой, не зная, что делать. Удалить? Заблокировать? Написать «ты с ума сошёл»?

Или… Написать «я тоже»?

Я тоже?!

Левашова, тебе сорок три года! Ты кандидат медицинских наук! Ты мать двоих взрослых детей! Ты…

Как ты можешь хотеть какого-то мужика, даже имени которого не знаешь!

«Печатает…»

Экран снова загорается.

«Порадовать»

Одно слово.

С большой буквы. Отдельным сообщением.

Хочу тебя. Порадовать.

Я смотрю на эти два сообщения, одно под другим.

И начинаю хохотать.

Хочу тебя. Порадовать.

Будто нарочно двумя сообщениями.

Нарочно, конечно. Нарочно! Он знал. Он это специально! Чтобы я вот так сидела, с горящими ушами!

Гад.

Какой же гад.

Какой обаятельный гад.

«Ты это специально», — печатаю я, и пальцы у меня трясутся от смеха.

«что специально?»

«Двумя сообщениями».

«палец соскользнул. волдыри»

«Врёшь».

«вру»

«ты покраснела?»

Я смотрю на своё отражение в тёмном экране. Красная. Как помидор Нины Санны.

«Нет».

«врёшь»

«Вру», — признаюсь я.

«тогда получилось»

«что получилось?»

«порадовать»

Я прижимаю телефон к груди. Прямо к Сашиной клетчатой рубашке. И сижу так, глядя на звёзды, которые начинают проступать над лесом.

И только через минуту понимаю, что больше не смеюсь.

А просто дышу. Ровно, глубоко. И сердце бьётся медленно. Шестьдесят восемь. Синусовый ритм.

И мне хорошо.

«напиши адрес своего бунгало на Таити», — приходит через полчаса. — «а я попробую угадать, какие цветы ты любишь»

Я замираю.

Адрес.

Вот оно.

Вот тут, Левашова, надо включить голову.

Незнакомый номер. Незнакомый мужчина.

Фото ног, которые могут быть чьими угодно. Скачанными из интернета.

Мошенники. Маньяки.

Кира рассказывала про женщину, которая вот так переписывалась полгода, а потом к ней приехали и вынесли всю квартиру.

Нельзя давать адрес.

Нельзя.

Я смотрю на участок. На сарай, на гамак, на флоксы. На туалет-скворечник.

Что тут выносить? Насос? Сашины подписанные грабли? Серафиму?

Маньяк приедет, получит фигу. Фига — великая сила.

И я пишу адрес.

СНТ «Рассвет». Улица Четвёртая Вишнёвая. Участок сорок семь.

Отправляю.

И тут же пугаюсь так, что хочется удалить сообщение. Но галочки уже синие.

«принято»

«жди»

«Когда?»

«увидишь»

***

Курьер приезжает на следующий день.

В три часа дня. В самую жару, когда сентябрь решил показать, что он тоже может отжечь!

Я сижу в тени яблони и читаю детектив про старушку, которая лихо раскрывает преступления.

Сначала я слышу машину.

По улице ползёт маленький белый фургончик с логотипом городской цветочной сети. Той, самой дорогой, у которой витрина на центральной площади.

Из кабины высовывается курьер. Молодой парень, красный, взмокший, злой.

— Сорок седьмой?! — кричит он. — Это сорок седьмой?!

— Сорок седьмой, — отзываюсь я, вставая из шезлонга.

— Слава тебе, господи! Я полтора часа ехал! Навигатор не видит этот ваш «Рассвет»! Я два раза в болото заехал!

Он выскакивает из кабины, открывает заднюю дверь фургона. И достаёт.

Букет.

Огромный был бы букет роз из тех, что Кира называет «стоимостью в почку».

Боже, какой букет…

Он пышный, в крафтовой бумаге, перевязанной бечёвкой.

Флоксы.

Белые. Розовые. Сиреневые. Пахнут так, что запах добирается до меня через всю дорожку, от калитки до яблони.

Флоксы.

Я стою посреди дорожки и не могу сделать ни шагу.

— Женщина! — курьер нетерпеливо трясёт букетом. — Вы Таити?

— Что?

— Тут в заказе написано. — Он смотрит в телефон. — Получатель: Таити. Адрес: СНТ «Рассвет», Четвёртая Вишнёвая, сорок семь. Вы Таити?

Нина Санна в малиннике перестаёт шуршать.

— Я, — говорю я. — Я Таити.

Курьер вручает мне букет. Даёт расписаться на экране. Смотрит на меня с жалостью, как на местную сумасшедшую, которую надо обходить стороной.

Я стою на дорожке с букетом флоксов.

Вокруг меня, у крыльца, в клумбе, растут флоксы. Мои флоксы.

А теперь у меня в руках ещё флоксы.

Из самого дорогого магазина в городе, которые везли полтора часа по болоту.

Бредовая ситуация. Всё равно что привезти в Тулу самовар.

А у меня щиплет в глазах.

— Ну и шо это такое? — раздаётся из малинника голос Нины Санны. Панама выглядывает над сеткой рабицей. — Таити какое-то… Вы о чём тут толковали? Это код? Ах, цветы какие… Мариночка, это от Саши?

— Нет, Нина Александровна. Не от Саши.

— А от кого? Да ты никак любовника на даче завела!

Я смотрю на неё поверх букета.

И молча складываю пальцы.

Фига вам, Нина Санна, перемирие было лишним!

Панама исчезает в малиннике.

***

Букет я ставлю в ведро. Цинковое, для полива. Потому что другой ёмкости такого размера на даче нет.

Беру телефон. Лезу на крышу сарая. Серафима лезет следом.

«откуда ты знаешь, что я люблю флоксы?» — пишу я.

От волнения без большой буквы, как он.

«Печатает…»

Долго. Минуту. Две. Я сижу на рубероиде и болтаю ногами, как девчонка.

«я немного экстрасенс»

Я фыркаю.

«печатает…»

«вру»

«у тебя в статусе две заставки. на одной ты с бейджиком. строгая. на другой ты с флоксами»

«та, что с флоксами, настоящая»

Я перелистываю фото в своём профиле. Сама. Как будто первый раз вижу.

Строгая Левашова в тёмно-синем платье, с бейджиком «Левашова М.В., к.м.н.», на трибуне в Петербурге.

И загорелая тётка в соломенной шляпе и мужской рубашке, в облаке флоксов, щурится на солнце.

«Та, что с флоксами, настоящая».

Он выбрал.

Из двух он выбрал ту, на которой я саму себя поначалу не узнала.

А он не угадывал. Он просто понял, что я люблю флоксы.

Или ткнул пальцем в небо и попал!

Я открываю поисковик. Интернет на крыше сарая еле ползёт, и страница грузится минуту.

«Флоксы значение цветов».

Читаю.

В языке цветов флоксы символизируют гармонию, единение душ и крепкий союз.

И ниже, мелким шрифтом:«Флоксы часто дарят в знак предложения дружбы или признания в любви. Также букет флоксов может означать просьбу о примирении».

Я закрываю страницу.

Резко. Как закрывают рану, когда видят, что края разошлись.

Это просто цветы. Он не знает всей этой ерунды из интернета.

Мужчины не читают про язык цветов. Саша вот за двадцать три года ни разу не прочитал.

Саша дарил флоксы, потому что они напоминали мне о лете в деревне у бабушки…

Просто цветы, Левашова.

Просто наблюдательный.

Просто переписка.

Я кладу телефон на рубероид. Смотрю на небо. Потом снова беру.

«Спасибо. Мне очень давно никто не дарил цветов».

«зря»

***

Вечером мы переписываемся долго.

В одиннадцать он спрашивает:

«часто сидишь в чатах?»

Невинный вопрос. Совершенно невинный. Как «какой у вас рост» при сборе анамнеза.

Но у меня почему-то неприятно сжимается желудок.

Потому что это первый вопрос обо мне. Не о кошке, не о насосе, не о флоксах. А обо мне. О моей жизни.

И я, наверное, от этой неожиданности отвечаю честно.

«Обычно не до этого. Работа хирургом, в выходные куча дел, дети, семья, муж»

Отправляю.

И сижу.

И смотрю на слово «муж».

Муж.

Оно висит на экране, как чужое. Как слово из другого языка. Муж. Три буквы. Первая «м».

Я набираю ещё одно сообщение. Пальцы сами.

«Муж. Был».

Отправляю.

«Я в разводе».

Отправляю.

Вот. Сказала. Впервые вслух. Вернее, впервые написала.

Я в разводе.

И мир не рухнул.

Крыша сарая подо мной не провалилась. Серафима не убежала. Звёзды не погасли.

Просто стало тихо.

«Печатает…»

Долго.

Очень долго. Пять минут. Семь. Надпись «печатает» появляется и исчезает. Появляется и исчезает. Будто человек на том конце пишет, стирает, пишет снова и снова стирает.

Может, ураган. Может, связь на Гавайях барахлит.

Может, он сейчас сочиняет что-то очень важное.

Я сижу на крыше сарая и жду, затаив дыхание. Как жду, когда отключаем аппарат искусственного кровообращения и смотрим на монитор: заведётся или нет.

Приходит.

«И как водится, твой бывший мудак?»

С большой буквы. С запятой. Правильно. Без единой опечатки.

Будто человек очень долго, очень старательно набирал эту фразу. Волдыри не волдыри.

И во мне всё обрывается.

Не знаю почему. Не могу объяснить. Как не могу объяснить, почему иногда, глядя на совершенно нормальную кардиограмму, я чувствую, что что-то не так, и отправляю пациента на коронарографию, и там оказывается стеноз на девяносто процентов.

Интуиция. Чуйка. Двадцать лет практики.

«Как водится, твой бывший мудак?»

Легко. Играючи. Как Кира говорит «козёл». Как Вовка Ершов делал ставки.

Мой Сашка Звягинцев лежит на седьмом этаже и заново учится ходить с ходунками до поста и обратно.

Он — мой первый и единственный мужчина, отец наших двойняшек…

Мужчина, который однажды сказал: «я буду тебе изменять».

А потом пожертвовал собой и отдал мне всё. Не глядя.

Он кобель и порой мудак.

Да.

Наверное.

Но это мой мудак.

Был.

И никто, никто не имеет права…

Кроме меня, разумеется, говорить, что он — мудак!

Я печатаю быстро. Жёстко. С большими буквами и всеми знаками препинания, как в приказе по отделению.

«Сорри, но ты заходишь на территорию, которую я не обсуждаю с посторонними!»

Отправляю.

Две серые галочки.

Синие.

«Печатает…»

Пропадает.

И больше не появляется.

Я сижу на крыше сарая, пока не замерзаю.

Пока звёзды не начинают бледнеть над лесом. Серафима уходит спать на веранду.

Телефон молчит.